Библиотека
и все остальное
Привет, Гость
  Войти…
Регистрация
  Сообщества
Опросы
Тесты
  Фоторедактор
Интересы
Поиск пользователей
  Дуэли
Аватары
Гороскоп
  Кто, Где, Когда
Игры
В онлайне
  Позитивки
Online game О!
  Случайный дневник
LTalk
Ещё…↓вниз
Отключить дизайн


Зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
   

Забыли пароль?


 
yes
Получи свой дневник!

БиблиотекаПерейти на страницу: 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | следующуюСледующая »


 
Запись только для зарегистрированных пользователей.
четверг, 4 января 2018 г.
Труньк Time 17:05:09
Какие книги, Вы считаете, было бы необходимо прочесть кому-нибудь из Ваших знакомых и почему?
среда, 22 февраля 2017 г.
Бродский сравнения Time 12:15:41
1995
Ты стоишь в стакане передо мной, водичка,
и глядишь на меня сбежавшими из-под крана
глазами, в которых, блестя, двоится
прозрачная тебе под стать охрана.

Ты знаешь, что я -- твое будущее: воронка,
одушевленный стояк и сопряжен с потерей
перспективы; что впереди -- волокна,
сумрак внутренностей, не говоря -- артерий.

Но это тебя не смущает. Вообще, у тюрем
вариантов больше для бесприютной
субстанции, чем у зарешеченной тюлем
свободы, тем паче -- у абсолютной.

И ты совершенно права, считая, что обойдешься
без меня. Но чем дольше я существую,
тем позже ты превратишься в дождь за
окном, шлифующий мостовую.

Категории: Россия, Стихи, Бродский
комментировать 2 комментария
воскресенье, 5 февраля 2017 г.
Есенин Time 23:26:15
Пой же, пой. На проклятой гитаре
Пальцы пляшут твои вполукруг.
Захлебнуться бы в этом угаре,
Мой последний, единственный друг.

Не гляди на ее запястья
И с плечей ее льющийся шелк.
Я искал в этой женщине счастья,
А нечаянно гибель нашел.

Я не знал, что любовь - зараза,
Я не знал, что любовь - чума.
Подошла и прищуренным глазом
Хулигана свела с ума.

Пой, мой друг. Навевай мне снова
Нашу прежнюю буйную рань.
Пусть целует она другова,
Молодая, красивая дрянь.

Категории: Стихи, Россия, Есенин
комментировать 1 комментарий
понедельник, 30 января 2017 г.
Письмо Бродский Time 23:16:07
Мне жаль что тебя не застал летний ливень
В июльскую ночь на Балтийском заливе
Не видела ты волшебства этих линий.
Волна, до которой приятно коснуться руками
Песок, на котором рассыпаны камни
Пейзаж, не меняющийся здесь веками.
Мне жаль что мы снова не сядем на поезд
Который пройдёт часовой этот пояс
По стрелке которую тянет на полюс.
Что не отразит в том купе вечеринку
Окно где всё время меняют картинку
И мы не проснёмся наутро в обнимку.
Поздно ночью через все запятые дошёл наконец до точки
Адрес, почта не волнуйся я не посвящу тебе больше не строчки
Тихо звуки по ночам до меня долетают редко
Пляшут буквы я пишу и не жду никогда ответа.
Мысли-рифмы свет остался остался звук остальное стёрлось
Гаснут цифры, я звонил чтобы просто услышать голос
Всадник замер, замер всадник реке стало тесно в русле
Кромки-грани, я люблю не нуждаясь в ответном чувстве.

Вы тоже это пропели, да?]

Категории: Бродский, Стихи, Россия
комментировать 1 комментарий
суббота, 28 января 2017 г.
Бродский - мною избранное Time 22:00:09
Ты поскачешь во мраке, по бескрайним холодным холмам,
вдоль березовых рощ, отбежавших во тьме, к треугольным домам,
вдоль оврагов пустых, по замерзшей траве, по песчаному дну,
освещенный луной, и ее замечая одну.
Гулкий топот копыт по застывшим холмам -- это не с чем сравнить,
это ты там, внизу, вдоль оврагов ты вьешь свою нить,
там куда-то во тьму от дороги твоей отбегает ручей,
где на склоне шуршит твоя быстрая тень по спине кирпичей.

Ну и скачет же он по замерзшей траве, растворяясь впотьмах,
возникая вдали, освещенный луной, на бескрайних холмах,
мимо черных кустов, вдоль оврагов пустых, воздух бьет по лицу,
говоря сам с собой, растворяется в черном лесу.
Вдоль оврагов пустых, мимо черных кустов, -- не отыщется след,
даже если ты смел и вокруг твоих ног завивается свет,
все равно ты его никогда ни за что не сумеешь догнать.
Кто там скачет в холмах... я хочу это знать, я хочу это знать.

Кто там скачет, кто мчится под хладною мглой, говорю,
одиноким лицом обернувшись к лесному царю, --
обращаюсь к природе от лица треугольных домов:
кто там скачет один, освещенный царицей холмов?
Но еловая готика русских равнин поглощает ответ,
из распахнутых окон бьет прекрасный рояль, разливается свет,
кто-то скачет в холмах, освещенный луной, возле самых небес,
по застывшей траве, мимо черных кустов. Приближается лес.

Между низких ветвей лошадиный сверкнет изумруд.
Кто стоит на коленях в темноте у бобровых запруд,
кто глядит на себя, отраженного в черной воде,
тот вернулся к себе, кто скакал по холмам в темноте.
Нет, не думай, что жизнь -- это замкнутый круг небылиц,
ибо сотни холмов -- поразительных круп кобылиц,
из которых в ночи, но при свете луны, мимо сонных округ,
засыпая во сне, мы стремительно скачем на юг.

Обращаюсь к природе: это всадники мчатся во тьму,
создавая свой мир по подобию вдруг твоему,
от бобровых запруд, от холодных костров пустырей
до громоздких плотин, до безгласной толпы фонарей.
Все равно -- возвращенье... Все равно даже в ритме баллад
есть какой-то разбег, есть какой-то печальный возврат,
даже если Творец на иконах своих не живет и не спит,
появляется вдруг сквозь еловый собор что-то в виде копыт.

Ты, мой лес и вода! кто объедет, а кто, как сквозняк,
проникает в тебя, кто глаголет, а кто обиняк,
кто стоит в стороне, чьи ладони лежат на плече,
кто лежит в темноте на спине в леденящем ручье.
Не неволь уходить, разбираться во всем не неволь,
потому что не жизнь, а другая какая-то боль
приникает к тебе, и уже не слыхать, как приходит весна,
лишь вершины во тьме непрерывно шумят, словно маятник сна.

1962

Категории: Стихи, Россия, Бродский
комментировать 3 комментария
четверг, 25 июля 2013 г.
Говард Лавкрафт «Зов Ктулху» Time 20:38:48
За стеной сна

Я часто задумываюсь почему большая часть рода человеческого не устает размышлять о колоссальной значительности снов и том загадочном мире, к которому они принадлежат. Подробнее…Ведь ночные видения являются по большей части не чем иным как слабым и фантастическим отражением впечатлений нашего бодрствования вопреки незрелому символизму Фрейда, но в них постоянно присутствуют приглушенные отголоски неземной и эфирный характер которых не допускает их привычной интерпретации; их неопределенное, но возбуждающее и тревожащее воздействие подсказывает нам что можно на мгновение заглянуть в сферу ментального бытия, не менее важного чем физическая жизнь, но отделенного пока от этой жизни почти непреодолимым барьером. Мой собственный опыт не позволяет мне усомниться в том, что человек во время сна утратив свои земные ощущения, на самом деле переносится в иную бестелесную жизнь, природа которой существенно отличается от той жизни, которая нам известна, и только смутные и весьма неясные воспоминания остаются в памяти после пробуждения. По этим расплывчатым и обрывочным воспоминаниям мы можем составить множество предположений, но мало что сумеем доказать. Мы можем догадываться, что в мире снов материя в том смысле, как она понимается в этом мире вовсе не обязательно стабильна и непрерывна, и что время и пространство там не существуют в том виде, как мы их себе представляем во время бодрствования. Иногда я начинаю верить, что это менее материальное бытие и есть наша настоящая жизнь, и что наше суетное пребывание на земном шаре вторичный или по крайней мере случайный феномен.
Этот вывод возник у меня из юношеских мечтаний, наполненных рассуждениями такого рода, когда однажды вечером, зимой 1900–1901 годов в психиатрическую больницу, при которой я тогда жил и работал, поступил пациент, чья история с тех пор преследует меня неотступно. Согласно записям его звали Слейтер или Слейдер и выглядел он как типичный поселенец района Кэтскилских гор, один из этих странных отталкивающих отпрысков примитивного корня колониальных крестьян, у которых почти три столетия изолированной жизни в холмистых твердынях малопосещаемой местности вызвали своего рода варварское вырождение, контрастирующее с прогрессом их собратьев, удачно поселившихся в более густонаселенных районах. Среди этого странного народа, точно соответствующего южному определению белое отребье, закон и мораль не действуют, и их общий умственный уровень наиболее низок среди всех слоев коренных американцев.
Джо Слейтер, который прибыл в лечебницу под бдительным надзором четырех полисменов и был представлен как весьма опасный тип, вовсе не выказывал очевидных признаков каких-либо угрожающих наклонностей, когда я впервые увидел его. Он был выше среднего роста и достаточно мускулист, но производил нелепое впечатление безобидного глупца сонной бледной голубизной своих маленьких водянистых глаз, спутанностью не знавшего бритвы желтого зароста на подбородке и безразличной расслабленностью тяжелой нижней губы. Возраста он был неопределенного, поскольку среди людей этого сорта не принято вести семейные архивы, да и редки сами постоянные семейные связи, но по облысению его черепа спереди и по гнилым зубам главный хирург определил, что ему около сорока лет.
Из медицинских и судебных документов мы узнали все, что было собрано по его делу. Этот человек, бродяга, охотник и траппер, всегда казался странным своим примитивным соплеменникам. Он спал дольше обычного и, проснувшись, часто говорил необычные вещи в такой причудливой манере, которая вызывала страх в сердцах даже этих лишенных воображения людей. Нельзя сказать, что форма его высказываний была совершенно необыкновенной, поскольку он никогда не говорил ни на каком языке, кроме испорченного говора его местности, но тон и характер его речей были столь мистически дикими, что никто не мог слушать их без ощущения тревоги. Он и сам бывал в этих случаях также перепуган и сбит с толку, как и свидетели его речей, и по прошествии часа после пробуждения забывал все, что говорил, или по крайней мере то, что побудило его это говорить, и впадал в нормальное тупое полудружелюбное состояние, свойственное обитателям холмов.
С возрастом выяснилось, что частота и ожесточенность утренних припадков у Слейтера постепенно возрастали, пока не привели к ужасной трагедии, из-за которой он был арестован властями и месяц спустя помещен в нашу лечебницу. Однажды после глубокого сна, начавшегося под влиянием выпитого виски в пять часов пополудни предыдущего дня, он проснулся в полдень, причем слишком резко и с завыванием столь ужасным и сверхъестественным, что оно заставило соседей собраться вокруг его хибарки, грязного хлева, в котором он обитал вместе с семьей, такой же неописуемой, как и он сам. Выбежав наружу на снег, он вскинул руки к небесам и принялся подпрыгивать, криками выражая свою решимость достигнуть большой, большой хижины с сиянием на потолке, стенах и на полу и с громкой необыкновенной музыкой, слышимой издалека. Когда два человека средней комплекции попытались удержать его, он стал бороться с ними с маниакальной силой и яростью и кричать о своем страстном желании найти и убить некую штуку, которая сияет, трясется и хохочет. Затем, повалив одного из своих противников неожиданным ударом, он бросился на другого в демоническом кровожадном исступлении, вопя с дьявольской жестокостью, что будет прыгать высоко в воздух и прожжет насквозь все, что станет на его пути.
Тут семья и соседи разбежались в панике, и, когда наиболее храбрые из них вернулись, Слейтер исчез, а от его жертвы осталось на снегу нечто неузнаваемое, невообразимое кровавое месиво то, что было час назад живым человеком. Никто из жителей холмов не решился преследовать его; вполне вероятно, что они были бы рады, если бы он погиб от холода, но когда несколько дней спустя они услышали его вопли из отдаленного ущелья, им стало ясно, что ему каким-то образом удалось выжить и что его тем или иным способом придется устранить. Был создан вооруженный розыскной отряд, который занялся (независимо от его первоначальной цели) тем же, что и полицейский отряд шерифа после того, как один из немногочисленных народных ополченцев был случайно замечен, допрошен, а затем присоединен к поисковой группе.
На третий день Слейтер был обнаружен в дупле дерева в бессознательном состоянии и доставлен в ближайшую тюрьму, где сразу же после того, как он пришел в себя, его исследовали психиатры, прибывшие из Олбани. Им он рассказал простую историю. Однажды вечером, по его словам, он заснул после изрядной дозы спиртного. Проснувшись, он обнаружил, что стоит на снегу рядом со своей хибаркой с окровавленными руками, а у его ног лежит изуродованное тело его соседа. В ужасе он кинулся в лес, тщетно пытаясь скрыться с места, по-видимому, совершенного им преступления. Кроме этого, он, казалось, ничего больше не знал, и опрос его экспертами не добавил ни одного нового факта. В ту ночь Слейтер спал спокойно и на следующее утро проснулся без каких-либо странностей, если не считать некоторых изменений в выражении лица. Доктору Барнарду, который наблюдал за пациентом, показалось, что он заметил в его белесых глазах какой-то специфический блеск, а в рисунке вялых губ что-то похожее на решимость. Однако во время опроса он снова впал в безучастность, характерную для жителей холмов, и только повторял то, что сказал вчера.
На третье утро с ним впервые случился психический припадок. Пробудившись от беспокойного сна, он пришел в такое бешенство, что только совместными усилиями четырех санитаров удалось надеть на него смирительную рубашку. Психиатры с особым вниманием прислушивались к его словам, и их любопытство возросло после высказываний, значительно расходящихся и даже несопоставимых с рассказами его семьи и соседей. Слейтер бредил более пятнадцати минут, болтая на своем неотесанном диалекте о зеленых зданиях из лучей света, океанах пространства, необычной музыке и призрачных горах и долинах. Но больше всего он рассказывал о каком-то таинственном светящемся существе, которое тряслось, хохотало и издевалось над ним. Эта огромная, смутных очертаний тварь представлялась ему грозным врагом, и убить ее во имя торжества мести было его первейшим желанием. Чтобы добиться этого, по его словам, он должен был воспарить через бездны пустоты, сжигая любые препятствия, которые преградят ему путь.
Таков был ход его рассуждений, пока они весьма неожиданно не прервались. Пламя безумия погасло в его глазах, и в тупом недоумении он посмотрел на консилиум и спросил, почему его связали. Доктор Барнард расстегнул кожаные ремни и не затягивал их до наступления ночи, когда ему удалось убедить Слейтера, чтобы это было сделано снова с его согласия и для его собственного блага. Пациент признал, что иногда он говорит странно, но сам не знает почему.
В течение недели было еще два приступа, но из них доктору не удалось извлечь ничего нового. Врачи постоянно размышляли над источником видений Слейтера, поскольку он не умел ни читать, ни писать и, наверное, никогда не слышал легенд или сказок, и потому яркие образы его фантазии казались необъяснимыми.
То, что они не были почерпнуты из какого-нибудь известного мифа или романа, становилось особенно ясно потому, что несчастный безумец изъяснялся только в свойственной ему примитивной манере. Он бредил о вещах, которых не понимал и не мог объяснить, о вещах, с которыми он имел дело, но суть которых не мог ни постичь, ни передать словами. Вскоре психиатры пришли к заключению, что источником нарушений является ненормальность сна, сновидения, яркость которых может временами полностью подчинять в момент пробуждения сознание этого, в общем, низкоразвитого человека. По существующим правилам Слейтера судили за убийство, оправдали по причине болезни и отправили в лечебницу, где я занимал весьма скромный пост. Я уже говорил, что в своих размышлениях был постоянно сосредоточен на жизни человека во время сна, и вы можете судить о том рвении, с которым я взялся за изучение нового пациента, как только полностью удостоверился в реальности фактов, описанных в его истории болезни. Он, казалось, питал ко мне особо дружеские чувства, без сомнения порожденные тем интересом к нему, который я не скрывал, и мягкой манерой, в которой я вел расспросы. Вряд ли он мог заметить во время своих припадков, как я, затаив дыхание, ловил его беспорядочные космические словесные образы, но он общался со мной в спокойные моменты, когда он сидел у своего зарешеченного окна и плел корзины из соломы и ивовых прутьев. Возможно, он все время тосковал по утраченной свободе. Его родные никогда не пытались увидеться с ним. Вероятно, они нашли другого временного главу семейства, согласно обычаям этих выродившихся жителей холмов.
Со временем я начал постигать ошеломляющее чудо редкостных фантастических видений Джо Слейтера. Сам по себе этот человек находился на прискорбно низком умственном и речевом уровне, но пылающие титанические образы, описанные им бессвязно и на варварском жаргоне, несомненно, могли сформироваться только в более высокоразвитом или даже исключительно одаренном мозгу. Я часто спрашивал себя, как могло тупое воображение кэтскилского дегенерата создать волшебные картины, само существование которых доказывало наличие скрытой искры гения? Как мог какой-то захолустный болван дойти до идеи этих сияющих сфер, высших излучений и пространств, о которых Слейтер разглагольствовал в своем бешеном бреду? Я все больше и больше склонялся к убеждению, что в этом жалком существе, раболепствующем передо мной, скрывается поврежденное ядро чего-то, находящегося за пределами моего понимания и бесконечно далекого от понимания моих более опытных, но в меньшей мере наделенных воображением коллег-ученых и врачей.
Пока я не мог вытянуть из этого человека ничего определенного. В итоге моих расследований я понял, что это сонное состояние, при котором Слейтер путешествует, проплывая через блестящие поразительные долины, сады, города и дворцы, созданные из света, в область необъятную и неведомую людям, и что там он не крестьянин и не дегенерат, а существо, живущее ярко и наполненно, движущееся гордо и с достоинством, устремляя свое внимание только на некоего смертельного врага, который представляется ему тварью видимого, но эфирного сложения и не обладает человеческими формами, поскольку Слейтер всегда называл его не человеком, а какой-то штуковиной. И эта штуковина нанесла Слейтеру некий ужасный, но невыразимый вред, за который маньяк (если он был маньяком) стремился отомстить обидчику.
По манере, в которой Слейтер намекал на их взаимоотношения, я решил, что он и светящаяся штука были на равных и что в его сонном бытии человек сам был таким светящимся существом той же расы, что и его враг. Это впечатление подтверждалось его часто повторяемыми словами о полете сквозь пространство и о прожигании всего, что помешает его движению. Однако эти концепции формулировались по-деревенски и передавались совершенно неадекватно, и это привело меня к заключению, что если мир сновидений в действительности существовал, то для передачи мыслей в нем не пользовались устной речью.
Может быть, душа сна, вселяясь в это низкопробное тело, отчаянно пыталась рассказать о себе, о понятиях, которые простецкий и запинающийся язык не мог выразить? Может быть, я лицом к лицу столкнулся с загадкой интеллекта, которая объяснит мне эту тайну, если только я научусь понимать и читать ее? Я ничего не сказал об этом старшим врачам, потому что средний возраст склонен к скепсису и цинизму и с трудом воспринимает новые идеи. Кроме того, глава нашего заведения позже в свойственной ему покровительственной манере заметил, что я переутомлен и что мой мозг нуждается в отдыхе.
Я уже давно считал, что человеческие мысли в основном представляют собой движение молекул и атомов, которое может преобразовываться как в волны, так и в лучистую энергию, в тепло, свет и электричество. Эта уверенность привела меня к размышлениям о возможности телепатии или мысленного общения при помощи соответствующей аппаратуры, и в годы учебы в колледже я изготовил установку из приемника и передатчика беспроволочного телеграфа, применявшихся на том незрелом этапе, до эпохи радио. Я испытывал их вместе с коллегами-студентами, но, не получив никаких результатов, убрал их прочь вместе с другими разрозненными приборами, чтобы при случае воспользоваться ими в будущем.
Теперь же, загоревшись желанием проникнуть в жизнь сновидений Джо Слейтера, я снова достал эти устройства и потратил несколько дней, чтобы привести их в рабочее состояние. Как только они были готовы, я не упустил случая их испытать. При каждом припадке буйства у Слейтера я прикладывал передатчик к его лбу, а приемник к своему, постоянно проводя тонкую настройку в гипотетическом диапазоне волн интеллектуальной энергии. Я, правда, не имел понятия о том, как мысленные впечатления, если они будут успешно переданы, возбудят ответные импульсы в моем мозгу, но я был уверен, что могу выделить и истолковать их. Поэтому я продолжал эксперименты, хотя никого не информировал об их характере. Это случилось двадцать первого февраля 1901 года. Когда я мысленно возвращаюсь в эти годы, я понимаю, насколько нереальным все это кажется, и порой сомневаюсь а может быть, прав был старый доктор Фентон, отнеся это на счет моего возбужденного воображения? Я вспоминаю, как он с большой симпатией и терпением выслушал то, о чем я ему рассказал, а потом дал мне успокоительный порошок и отправил в полугодичный оплачиваемый отпуск, в который я должен был уйти на следующей неделе.
В ту решающую ночь я был страшно возбужден и взволнован, поскольку несмотря на тщательный уход, которым его окружили, Джо Слейтер явно умирал. Может быть, потеря горской свободы, а может быть, замешательство, овладевшее его мозгом, оказались слишком резкими для его несколько заторможенной соматики, но по всем признакам огонек жизненных сил едва мерцал в глубине его пришедшего в упадок естества. Он впал в предсмертную полудрему, а с приходом темноты погрузился в беспокойный сон.
Я не стал затягивать смирительную рубашку, как это обычно делалось во время его сна, потому что он был слишком слаб, чтобы быть опасным, даже если он еще раз придет в умственное расстройство, прежде чем покинуть этот мир. Но я поместил между его головой и моей оба конца моего космического радио, надеясь вопреки всему в первый и последний раз получить весть из мира снов за тот малый отрезок времени, который был мне отпущен. В палате вместе с нами находился только один санитар, заурядный парень, который не понимал назначения моих аппаратов и не думал вмешиваться в мои действия. Проходил час за часом, и я заметил, что его голова неуклюже свесилась на грудь, но не стал будить его. Я также, убаюканный ритмом дыхания двух людей, здорового и умирающего, вероятно, чуть позже и сам начал клевать носом.
Пробудили меня звуки сверхъестественной мощной мелодии. Аккорды, вибрато и гармонические порывы доносились со всех сторон, а моему восхищенному взору предстала ошеломляющая картина непостижимой красоты. Стены, колонны и архитравы из живого огня лучезарно сияли, окружая точку, в которой я, казалось, парил в воздухе, и тянулись вверх, к бесконечно высокому своду неописуемо великолепного грандиозного здания. С этими картинами дворцового блеска смешивались или, скорее, вытесняли их в калейдоскопическом вращении мелькающие виды широких прерий и уютных долин, высоких гор и заманчивых гротов, совпадающих в малейших деталях с ландшафтами, которые я мог представить себе, но созданных из какой-то пылающей эфирной сущности, которая по своей плотности соответствовала скорее духу, нежели материи. По мере того, как я наблюдал, мне становилось ясно, что в моем мозгу содержится ключ ко всем этим метаморфозам, поскольку каждая картина, появлявшаяся передо мной, была близка и желанна для моего изменившегося сознания. Среди этих райских сфер я не был чужаком, каждый вид и звук были мне знакомы, словно все это продолжалось бесчисленное множество эпох в вечности и ожидало меня в бесконечном потоке времени впереди. Затем ко мне приблизилась сверкающая аура моего лучезарного собрата, и наши души беседовали, молчаливо и с безупречной точностью обмениваясь мыслями. Это был час приближающегося торжества, потому что дружественное мне существо выходило из угнетающих его ограничений временного рабства, выходило навсегда и готовилось преследовать проклятого угнетателя даже в таких высочайших слоях эфира, что пламенная космическая месть, исполненная там, могла потрясти мировые сферы.
Мы плыли так вместе некоторое время, пока я не заметил, что контуры окружавших нас предметов слегка расплылись и потускнели, так, словно что-то призывало меня на Землю, куда я меньше всего хотел возвращаться. Фигура рядом со мной, по-видимому, тоже почувствовала перемену, поскольку она стала подводить свои рассуждения к завершению и сама приготовилась покинуть сцену, тускнея, как нечто значительно более важное, медленное, чем остальные предметы. После еще одного короткого обмена мыслями я понял, что светящееся существо и я должны вернуться в рабство, хотя для моего лучезарного собрата это случится в последний раз. Жалкая земная оболочка уже почти разрушена, и менее чем через час мой товарищ сможет освободиться, чтобы преследовать своего угнетателя по Млечному Пути сквозь звездные выси до самых границ бесконечности.
Резким толчком я пробудился от видения затухающей световой картины и несколько пристыженно выпрямился на стуле и растерянно уставился на умирающего, распростертого на койке. Джо Слейтер на самом деле проснулся, возможно, в последний раз. Приглядевшись к нему поближе, я заметил на его впалых щеках пятна румянца, которых раньше никогда не видел. Губы также выглядели необычно, они были плотно сжаты, словно обозначая характер, значительно более сильный, чем тот, которым обладал Слейтер. На лице его выразилось всевозрастающее напряжение, глаза были закрыты, а голова поворачивалась из стороны в сторону. Я не стал будить санитара и закрепил ослабевшую повязку, прикреплявшую мое телепатическое радио, надеясь перехватить любое обрывочное сообщение, которое проснувшийся мог бы передать мне. Вдруг он резко повернул голову в мою сторону и открыл глаза, которые привели меня в изумление. Человек, бывший Джо Слейтером, кэтскилским подонком, смотрел на меня широко открытыми сияющими глазами, голубизна которых, казалось, становилась все глубже. Ни маниакальности, ни вырождения не было и следа в этом взгляде, и я без всякого сомнения почувствовал, что смотрю в лицо, за которым кроется активный разум высшего порядка. Снова произошло соединение, при котором мой мозг осознал внешнее влияние, воздействующее на него. Я закрыл глаза, чтобы более глубоко сосредоточить свои мысли, и был вознагражден положительным знанием того, что долгожданное мысленное сообщение наконец дошло. Любая передаваемая идея мгновенно формировалась в моем мозгу, и, хотя мы не пользовались словами, мои обычные ассоциативные, концептуальные и выразительные способности реализовывались так же хорошо, как будто я принимал сообщения на нормальном английском языке.
Джо Слейтер мертв, раздался леденящий душу голос из-за стены сна. Я широко открытыми глазами с любопытством и ужасом уставился на ложе страданий, но голубые глаза все так же спокойно глядели на меня, и их выражение было все таким же разумным и одухотворенным. И хорошо, что он умер, поскольку он оказался неспособен быть носителем активного интеллекта космического существа. Его грубая телесная оболочка не поддавалась необходимой подгонке для связи эфирной и планетной жизни. Он в слишком большой степени был животным и в слишком малой человеком, хотя именно из-за его недостатков тебе удалось открыть мое существование, ведь космические и планетные души, как правило, никогда не встречаются. Он служил мучительной каждодневной тюрьмой для меня в течение сорока двух ваших земных лет.
Я такое же существо, каким ты станешь, перейдя в свободное состояние сна без сновидений. Я твой брат во свете, тот, с кем рядом ты только что плыл среди лучезарных долин. Мне не дозволено рассказывать твоей пробудившейся земной личности о твоей истинной природе, но мы все скитальцы в пространстве и путешественники в бесчисленных веках. В следующем году я, может быть, буду жить в Египте, который вы именуете древним, или в жестокой империи Цзян Чань, которая должна возникнуть через три тысячи лет. Ты и я проплывали через миры, которые вращаются вокруг красного Арктура, и жили в телах насекомых-философов, величаво ползающих по четвертой луне Юпитера. Как мало земляне знают о жизни и о ее распространенности! И действительно, как мало они должны знать ради их собственного спокойствия! Об угнетателе я не могу говорить. Вы на Земле неясно чувствуете его отдаленное присутствие сами того не зная, вы дали его мигающему сигнальному огню имя Алголь Звезда-Демон. Встретить и победить угнетателя вот к чему я безуспешно стремлюсь в течение долгих эпох, сдерживаемый телесными препятствиями. В эту ночь я явлюсь, как возмездие, неся неотвратимую, пламенную, катастрофическую месть. Ищи меня на небе вблизи Звезды-Демон.
Я больше не могу с тобой говорить, потому что тело Джо Слейтера холодеет и цепенеет, и его грубый мозг не может больше вибрировать, как я того желаю. Ты был моим единственным другом на этой планете единственной душой, которая почувствовала меня и отыскала внутри отталкивающего тела, лежащего на этой койке. Мы встретимся снова может быть, в сияющем тумане Меча Ориона, может быть, на унылых плато доисторической Азии, может быть, в снах, которые невозможно вспомнить, может быть, в каких-нибудь других воплощениях в другие эпохи, когда Солнечная система уже перестанет существовать.
На этом мысленные волны внезапно прервались и блеклые глаза спящего или мне следовало назвать его мертвецом? остекленели, как у рыбы. Наполовину оцепенев, я нагнулся над койкой и пощупал его кисть, но она была холодной, окоченевшей, пульс отсутствовал, желтоватые щеки снова побледнели, и толстые губы обвисли, открыв отвратительные гнилые клыки дегенерата Джо Слейтера. Я вздрогнул, натянул одеяло на это ужасное лицо и разбудил санитара. Затем я вышел из палаты и молча отправился в свою комнату. У меня возникло безотчетное желание немедленно погрузиться в тот сон, сновидений которого мне не удастся вспомнить.
Какова кульминация? Какое плоское научное описание могло бы похвастать таким риторическим эффектом? Но я только записал некоторые факты, которые привлекли мое внимание, и предоставляю вам сопоставлять их, как заблагорассудится. Я уже упоминал о том, что мой начальник, старый доктор Фентон, не признал реальности всего того, о чем я доложил ему. Он клятвенно уверял, что у меня упадок сил в результате нервного перенапряжения и что я крайне нуждаюсь в длительном оплачиваемом отпуске, который он мне тут же щедро предоставил. Он заверил меня, ручаясь своей профессиональной честью, что Джо Слейтер всего лишь низкопробный параноик, фантастические представления которого обязаны своим происхождением примитивным народным сказкам, которые доступны и самым низким слоям общества. В этом он пытался убедить меня, хотя как я мог забыть то, что я видел на небе в ночь после смерти Слейтера? Вы можете считать меня предубежденным свидетелем, но тогда пусть другой допишет это последнее показание, которое может дополнить кульминацию, которой вы ожидаете. Я только дословно процитирую отчет о появлении новой звезды в созвездии Персея, составленный выдающимся авторитетом в области астрономии профессором Гаретом П. Сервиссом: 22 февраля 1901 года доктором Андерсоном из Эдинбурга вблизи Алголя была открыта новая звезда. Ранее никакой звезды в этой точке не наблюдалось В течение двадцати четырех часов незнакомка сделалась такой яркой, что превзошла Капеллу. За следующие две недели она заметно померкла, и спустя несколько месяцев ее с трудом можно различить невооруженным глазом.


Категории: Зарубежная литература, Англия, Ктулху фхтагн
Говард Лавкрафт «Зов Ктулху» Time 20:37:54
Полярис
В северном окне моей палаты жутким светом горит Полярная звезда. Подробнее…Она сияет там в долгие часы адской черноты. И осенью года, когда ветры с севера завывают и клянут все на свете, и рдеющие кроны деревьев перешептываются друг с другом на болоте в короткие утренние часы под рогатым убывающим месяцем. Я сижу у створки окна и смотрю на звезду. Текут часы, и вниз соскальзывает Кассиопея, в то время как Большая Медведица выбирается из-за пропитанных болотными испарениями деревьев, качающихся от ночного ветра.
Перед самым рассветом Арктур красновато мигает над кладбищем, расположенным на невысоком холме, и Волосы Вероники странно мерцают вдали на таинственном востоке, но Полярная звезда продолжает злобно смотреть с того же самого места на черном своде, отвратительно подмигивая, как болезненно вперившийся взгляд, который пытается передать какое-то загадочное сообщение, однако не передает ничего, кроме намека, что этим известием он когда-то обладал. Но иногда, в облачную погоду, мне удается заснуть. Я хорошо помню ночь большого северного сияния, когда над болотом играл потрясающий блеск дьявольского огня. Вслед за этими лучами пришли облака, и я заснул.
И под рогатым убывающим месяцем я впервые увидел город. Тихий и сонный, лежал он на странном плато во впадине между странными горами. Из призрачного мрамора были его стены и башни, его колонны, купола и мостовые. На мраморных улицах возвышались мраморные столпы, на верху которых были изваяны лица бородатых суровых мужей. Теплый воздух был неподвижен. А наверху, всего в десяти градусах от зенита, сияла эта стерегущая Полярная звезда. Долго смотрел я на город, но день все не наступал. Когда красный Альдебаран, который мерцал низко над горизонтом, но не заходил, прополз четверть круга, я заметил свет и движение в домах и на улицах. Люди, странно одетые, но вместе с тем благородные и знакомые мне, вышли наружу, и под рогатым убывающим месяцем говорили мудрые слова на языке, который я понимал, хотя он и не был похож ни на один из известных мне языков. И когда красный Альдебаран прополз более чем половину своего пути по горизонту, снова наступили темнота и молчание.
Проснувшись, я стал уже не тем, кем был раньше. Над моей памятью тяготело видение города, и в моей душе возникло другое смутное воспоминание, в природе которого я тогда не был уверен. После этого в облачные ночи, когда я мог спать, я видел город часто; иногда под желтыми горячими лучами солнца, которое не закатывалось, а ходило кругами низко над горизонтом. А в ясные ночи Полярная звезда глядела так злобно, как никогда раньше.
Постепенно я начал размышлять, где же мое место в этом городе на странном плато между странных гор. Сначала я довольствовался наблюдением его жизни в качестве вездесущего бестелесного зрителя, но затем у меня возникло желание определить свое отношение к ней и высказывать свои мысли в присутствии суровых людей, которые каждый день беседовали на площадях общественного собрания. Я сказал себе: Это не сон, ибо каким образом я мог бы доказать, что более реальна та, другая жизнь в доме из камня и кирпича к югу от мрачного болота и кладбища на низком холме, там, где Полярная звезда заглядывает каждую ночь в мое северное окно?
Однажды ночью я слушал ораторов на большой площади, где было множество статуй, и ощутил в себе перемену. Я больше не был чужеземцем на улицах Олатоэ, города, расположенного на плато Саркиа между горами Нотой и Кадифонок. Тогда говорил мой друг Алое, и речь его услаждала мою душу, потому что это была речь настоящего человека и патриота. Этой ночью пришли известия о падении Дайкоса и о наступлении инутов, этих злобных низкорослых врагов, которые пять лет назад появились откуда-то с Запада, опустошали границы нашего королевства и осаждали многие наши города. Заняв укрепленные местности у подножия гор, они устремились на открытое плато, хотя каждый гражданин сражался с ними за десятерых. Однако приземистые создания были сильны в военном искусстве и не признавали правил чести, которые удерживали наших рослых сероглазых ломарцев от беспощадной войны на уничтожение. Алое, мой друг, был командующим всех сил плато, и на него возлагала последнюю надежду наша страна. Поэтому он говорил о нависшей над нами опасности и призывал жителей Олатоэ, храбрейших из ломарцев, поддержать славные традиции предков, которые, когда им пришлось двинуться на юг из Зобны, отступая перед надвигающимся ледяным покровом (точно так же, как наши потомки когда-нибудь будут вынуждены бежать с земли Ломара), доблестно и победоносно отбросили волосатых длинноруких каннибалов-гнопкеев, преградивших им путь. Мне Алое не разрешил участвовать в военных действиях, потому что я был слаб и подвержен непонятным обморокам при физических и нервных перегрузках. Однако мои глаза считались в городе самыми проницательными, поскольку я ежедневно уделял долгие часы изучению манускриптов, собранных в Пинакотеке, и премудростей Зобнийских Отцов, и поэтому мой друг, не желая моей напрасной гибели в схватке, вознаградил меня службой, первостепенной по своей важности. Он послал меня к сторожевой башне Тапнен, где я должен был взять на себя роль глаз его армии. Если бы инуты попытались достигнуть цитадели по узкому проходу позади пика Нотон, чтобы захватить гарнизон врасплох, я должен был разжечь костер и таким образом подать сигнал, предупредить воинов и спасти город от возникшей угрозы. Я в одиночестве поднялся на башню, потому что все крепкие телом люди были нужны в ущельях внизу. Мой разум был болезненно возбужден и утомлен оттого, что я не спал несколько суток, но намерение мое было твердо, ибо я любил свою родную страну Ломар и мраморный город Олатоэ, лежащий между горами Нотон и Кадифонок.
Но когда я очутился посреди самого верхнего этажа башни, я увидел рогатый серп убывающего месяца, красный и мрачный, мерцающий сквозь дымку испарений, нависших над далекой впадиной Баноф.
А через отверстие в кровле заглянула бледная Полярная звезда, дрожа и колыхаясь, словно живая, и косясь, словно злой дух-искуситель. Казалось, что душа ее нашептывает недобрые советы, убаюкивая меня и внушая предательскую дремоту монотонным ритмическим обещанием, повторяемым снова и снова:
Спи, дозорный, до поры.
Долгий путь пройдут миры
Шесть и двадцать тысяч лет,
И увидишь вновь мой свет,
Там, где я горю теперь.
Все свершится, верь не верь.
Звезд других спокоен взгляд,
Все поймут и все простят,
Только я, свершив свой круг,
Прошлое напомню вдруг.
Тщетно я боролся с дремотой, пытаясь увязать эти странные слова с книжными знаниями, которые я почерпнул из манускриптов Пинакотеки. Моя голова отяжелела и, качаясь, склонилась на грудь, и когда я снова поднял глаза, это был уже тот сон, где Полярная звезда злорадно глядела на меня через окно над страшно раскачивающимися деревьями на спящем болоте. А я все продолжал спать.
В стыде и отчаянье я время от времени вскрикивал, умоляя снящихся мне существ разбудить меня, потому что инуты крадутся через проход за пиком Нотон и могут захватить цитадель врасплох, но эти существа были демонами, они смеялись надо мною и говорили, что это бред. Они насмехались надо мною, пока я спал, а приземистые желтые враги в молчании, наверное, уже подползали к нам. Я не справился со своей службой и предал мраморный город Олатоэ. Я обманул надежды Алоса, моего друга и командира. Но эти призраки из моего сна опять осмеяли меня. Они сказали, что страна Ломар существует только в моих ночных видениях; что в тех краях, где Полярная звезда стоит высоко, а красный Альдебаран крадется низко, над самым горизонтом, уже давно, в течение тысяч лет, нет ничего, кроме снега и льда, и нет никаких людей, кроме низкорослых желтокожих туземцев, угнетенных холодом, которых эти призраки называли эскимосами.
И пока я терзался чувством вины, отчаянно пытаясь спасти город, отвести от него угрозу и безуспешно старался отделаться от этого неестественного сна, в котором я находился в доме из кирпича и камня, стоящем на невысоком холме рядом с мрачным болотом и кладбищем, злобная чудовищная Полярная звезда глядела вниз с черного небосвода, издевательски подмигивая, как вперившийся глаз сумасшедшего, который силится передать какую-то весть, но не может вспомнить ничего, кроме того, что эту весть он когда-то знал.


Категории: Англия, Зарубежная литература, Ктулху фхтагн
Говард Лавкрафт «Зов Ктулху» Time 20:31:21
Склеп

Поскольку события, о коих будет здесь рассказано, привели меня в лечебницу для душевнобольных, Подробнее…я сознаю, что это обстоятельство ставит под сомнение достоверность моей повести. К сожалению, невозможно отрицать, что значительная часть рода человеческого весьма ограничена в своих способностях относительно ясновидения и предчувствий. Таковым тяжело понять немногочисленных индивидуумов, обладающих психологической утонченностью, чье восприятие некоторых ощутимых феноменов окружающего мира простирается за пределы общепринятых представлений. Людям с более широким кругозором ведомо, что четкой границы между реальным, действительным и ирреальным воображаемым не существует, что каждый из нас, благодаря тонким физиологическим и психологическим различиям, воспринимает все явления по-своему. Именно из-за них столь непохожи все наши чувства. И однако, прозаический материализм большинства метит клеймом безумия иррациональные явления, не вмещающиеся в прокрустово ложе обыденней рассудочной логики.
Мое имя Джервас Дадли. С раннего детства я был отрешенным, далеким от жизни, мечтателем и оригиналом. Материальное положение моей семьи освобождало меня от забот о хлебе насущном. Весьма импульсивный склад моего характера отвращал меня и от научных занятий, и от развлечений в кругу друзей или близких. Я предпочитал оставаться в царстве грез и видений, вдали от событий реального мира.
Юность свою я провел за чтением старинных и малоизвестных книг и рукописей, в прогулках по полям и лесам в окрестностях наших наследственных владений. Не думаю, что вычитывал в книгах и видел в лесах и полях то же самое, что и все прочие. Но не стоит особо останавливаться на этом, ибо рассуждения на эту тему лишь дадут пищу безжалостному злословию насчет моего рассудка, какое я и ранее различал в осторожном перешептывании за моей спиной. С меня вполне достаточно просто поведать о событиях, не углубляясь в механизм причинно-следственных связей.
Как было упомянуто выше, я обитал в королевстве грез и фантазий, отвратившись от реалий материального мира, но я не утверждал, что пребывал там один. В природе не существует абсолютного одиночества. Особенно оно не свойственно человеку ведь из-за недостатка или отсутствия дружеского общения с окружающими его неодолимо влечет к общению с миром иным тем, что уже не существует вживе, или никогда не был жив.
Неподалеку от моего дома лежит уединенная лощина, в полумраке которой я проводил почти все свое время, предаваясь чтению, размышлениям и грезам. На этих мшистых склонах я сделал первые младенческие шаги, в сени этих сучковатых, диковинно искривленных дубов родились мои детские фантазии. Близко ли узнал я лесных нимф? Часто ли следил за их самозабвенными фантастическими плясками при слабых проблесках ущербного месяца?.. Однако сейчас речь не о том. Я расскажу вам лишь об одиноком склепе, таившемся в сумраке леса, о заброшенном склепе семейства Хайд, старинного и благородного рода, последний прямой потомок которого упокоился во тьме гробницы за несколько десятилетий до того, как я пришел в мир.
Фамильный склеп, о коем я повествую, был выстроен из гранита, с течением лет от частых дождей и туманов поменявшего своей цвет. Увидеть склеп, глубоко вросший в склон холма, можно было только оказавшись у самого входа. Дверь, представляющая собой тяжелую, лишенную украшений гранитную плиту. Она дергалась на проржавевших дверных петлях и была до странности неплотно прикрыта железными цепями и висячими замками, сработанными в отталкивающем стиле полувековой давности. Родовое же гнездо, некогда венчавшее вершину холма, не так давно стало жертвой пожара, приключившегося вследствие удара молнии. О той достопамятной грозе, разразившейся среди ночи, местные старожилы порой говорили тревожным шепотом, намекая на кару господню. Сами эти слова, и тон, каким они произносились, усиливали во мне и без того сильное влечение к руинам, могилам и гробницам, таящимся в сени тустык лесов. В пламени того пожара погиб лишь один человек.
Последний из рода Хайд по смерти был погребен в этом тихом тенистом месте. Бренные останки его перевезли сюда из тех далеких краев, где, после того как сгорел особняк, нашло пристанище это семейство. Не осталось никого, кто положил бы цветы у гранитного портала, и мало кто осмелился бы без страха вступить в гнетущий полумрак, окружающий склеп. Полумрак, где, казалось, бродили привидения.
Никогда не забыть мне дня, когда я впервые натолкнулся на эту потаенную обитель, приютившую смерть. Это случилось в середине лета, когда алхимия природы превращает ландшафт в почти однородную зеленую массу, когда шелест окружающей листвы, влажной после дождя, и не поддающиеся точному определению запахи почвы и растений приводят тебя в упоение. В столь живописном месте невольно прекращается работа мысли, время и пространство превращаются в незначащие нереальные категории, а эхо позабытого доисторического прошлого настойчиво отдается в зачарованном мозгу.
Весь день я блуждал по лощине, по таинственной дубраве, размышляя о том, чего не следует обсуждать. Мне было от роду всего десять лет. Я видел и слышал такие чудеса, что недоступны толпе, и непонятным образом чувствовал себя совершенно взрослым в некоторых отношениях. Когда, с усилиями прорвавшись сквозь густые заросли вереска, я неожиданно натолкнулся на вход в склеп, то ни в малой степени не понял, что обнаружил. Темные гранитные глыбы, загадочно приоткрытая дверь, скорбные надписи над порталом не рождали у меня никаких мрачных или неприятных ассоциаций. Я знал о существовании могил и склепов, много о них размышлял, но мои близкие, зная особый склад моего характера, стремились оградить меня от посещений кладбищ. Удивительный каменный домик на лесистом склоне был для меня не больше, чем поводом для любопытства, а его сырое холодное лоно, куда я тщетно пытался проникнуть сквозь соблазнительно приоткрытую дверь, даже не намекало мне на смерть или тление. Но в то же мгновение у меня, словно у безумца, вместе с любопытством зародилось неудержимое желание, которое привело меня в ад моего нынешнего заточения. Понуждаемый зовом, исходящим, должно быть, из страшной лесной чащи, я решился пройти в манящий мрак, несмотря на тяжкие цепи, заграждающие проход. В умирающем свете дня я с грохотом тряс железные заслоны каменной двери, стремясь пошире раскрыть ее, пытаясь протиснуть свое худенькое тело через узкую щель. Но мои усилия были тщетны. Испытывая поначалу лишь обычное любопытство, я постепенно превратился в одержимого, и когда, в сгустившемся сумраке я вернулся домой, то поклялся всеми богами, что любой ценой когда-нибудь взломаю дверь, ведущую в эти темные недра, что, казалось, звали меня. Врач с седоватой бородкой, каждый день посещающий мою палату, однажды сказал кому-то из посетителей, будто это решение и послужило началом моей болезни мономании, однако я оставляю окончательный приговор за читателем, когда он все узнает.
Месяцы, воспоследовавшие за моим открытием, протекли в бесплодных попытках взломать сложный висячий замок, а еще в крайне осторожных расспросах, относительно того, как возникла здесь эта постройка. От природы наделенный восприимчивым разумом и слухом, я сумел многое узнать, хотя прирожденная скрытость принуждала меня никого не посвящать в свои замыслы и планы. Вероятно, следует упомянуть, что я отнюдь не был изумлен или испуган, козда узнал о предназначении склепа. Мои весьма своеобразные понятия о жизни и смерти смутно отождествляли холодные останки с живым телом, и мне чудилось, будто то большое злосчастное семейство из сгоревшего особняка неким образом переселилось в тем каменные глубины, которые я сгорал желанием познать. Случайно подслушанные рассказы о мистических ритуалах и кощунственных пирах в том древнем особняке пробудили у меня новый глубокий интерес к приюту, у дверей которого я сиживал ежедневно по несколько часов кряду. Раз я бросил в полуоткрытую дверь свечу, но не сумел ничего увидеть, за исключением серых каменных ступеней, ведущих в небытие. Запах внутри был отвратителен, он отталкивал и одновременно чаровал меня. Мне чудилось, будто раньше, в далеком-далеком прошлом, спрятанном за пределами моей памяти, я его знал. Год спустя после этого происшествия на чердаке нашего дома, заваленном книгами, наткнулся я на изъеденные жучком плутарховы Жизнеописания. Меня сильно поразило то место в главе о Тезее, где было рассказано об огромном колене, под которым будущий герой отрочестве должен был найти знамение своей судьбы, едва лишь станет настолько взрослым, чтобы сдвинуть тяжелый камень. Предание это успокоило мое алчное нетерпение попасть в склеп, ибо я наконец поняля, что еще не пришло мое время. Потом, сказал себе я, когда вырасту, наберусь сил и разумения, я без труда смогу открыть дверь с тяжкими цепями, а до тех пор лучше подчиниться предначертаниям Рока.
Мои бдения подле леденящего сырого портала вследствие этого решения стали реже и короче, я начал отводить много времени иным, не менее оригинальным занятиям. Порой ночами я беззвучно поднимался с постели и украдкой покидал дом, дабы побродить по кладбищам или местам, где имелись погребения, от посещений коих меня столь тщательно оберегали родители. Не могу рассказать вам, чем я там занимался, так как теперь сам уже не уверен в минувшем, но хорошо помню, как нередко поутру после подобных ночных вылазок я изумлял домашних своей способностью говорить на темы, почти забытые многими поколениями. Именно после одной такой ночи я потряс семью подробностями о похоронах богатого и прославленного сквайра Брюстера, некогда славного в наших краях и погребенного в 1711 году, чей иссиня-серый надгробный камень с высеченными на ней двумя скрещенными берцовыми костями и черепом, постепенно обращался во прах. Мое детское воображение тут же нарисовало не только то, как владелец похоронной конторы Гудмэн Симпсон стащил у покойника башмаки с серебряными пряжками, шелковые чулки и облегающие атласные колготы, но и как сам сквайр, погребенный в летаргическом сне, дважды перевернулся в гробу под холмиком могилы на другой же день после похорон.
Надежда забраться в склеп никогда не оставляла меня, и еще больше укрепило ее неожиданное генеалогическое открытие, что мать моя была в родстве, хоть и отдаленном, с якобы вымершим семейством Хайд. Последний в роду по отцовской линии, я был, вероятно, также последним и в этом старинном и загадочном роду. Я начал чувствовать, что склеп этот был моим, и с жадным нетерпением ожидал мгновения, когда смогу открыть массивную каменную дверь и спуститься по осклизлым гранитным ступеням во тьму подземелья. Теперь я приобрел привычку стоять у приоткрытой двери склепа и вслушиваться со всем возможным вниманием. Ко времени своего совершеннолетия я успел протоптать небольшую прогалину ко входу в склеп. Кусты, окружавшие его, замыкались полукольцом, словно некая ограда. А ветки деревьев, нависая сверху, создавали некую крышу. Этот приют был моим храмом, а запертая дверь алтарем, и у него я порою лежал, вытянувшись на мху. Странные мысли и видения посещали меня.
Свое первое открытие я совершил одной душной ночью. Вероятно, от утомления я впал в забытье, ибо отчетливо помню, что в миг пробуждения услышал голоса. Об их интонациях, тоне, произношении я говорить не осмелюсь; об их характерных особенностях, тембрах я говорить не хочу; могу лишь рассказать о колоссальных различиях в словарном составе, акценте и манере ироизношения. Все возможное многообразие от диалектов Новой Англии, необычных звукосочетаний первопоселенцев-пуритан до педантичной риторики полувековой давности, казалось, было представлено в этой смутной беседе. Хотя на эту удивительную особенность я обратил внимание лишь позже. В ту же минуту мое внимание было отвлечено другим явлением, сголь мимолетным, что я не смог бы клятвенно утверждать, будто оно действительно произошло. Но было ли игрой моего воображения то, что в миг моего пробуждения сразу же погас свет в окутанном мраком склепе? Не думаю, что я был удивлен или охвачен паникой, но знаю, что очень сильно переменился в ту ночь. По возвращении домой я тут же направился на чердак, к полусгнившему комоду, где обнаружил ключ, при посредстве которого на следующий же день легко захватил столь долго осаждаемую крепость. Когда я впервые ступил под своды склепа, в эту покинутую, всеми забытую обитель полился рекой мягкий послеполуденный свет. Я стоял, словно околдованный, сердце мое колотилось в неописуемом ликовании. Едва я закрыл за собою дверь и спустился по осклизлым ступенькам при свете моей единственной свечи, мне все почудилось там знакомым, и, хотя свеча трещала, разнося удушающие миазмы, я странным образом чувствовал себя как дома в затхлой атмосфере склепа. Осмотревшись, я увидел множество мраморных плит, на которых стояли гробы, точнее говоря, то, что от них осталось. Некоторые были невредимы и плотно закрыты, другие же почти полностью развалились, став кучей белесоватого праха. Не тронутыми временем оставались лишь серебряные ручки и таблички с именами. На одной из них я прочел имя сэра Джеффри Хайда, прибывшего из Суссекса в 1640 году и через несколько лет скончавшегося. В глаза мне бросилась ниша, где разместился отлично сохранившийся гроб со сверкающей табличкой, на которой было выгравировано одно лишь имя, заставившее меня улыбнуться и вздрогнуть одновременно. Какое-то непонятное чувство побудило меня вскарабкаться на широкую плиту, задуть свечу и погрузиться в холодное лоно ждущего своего хозяина дубового одра.
В седой предрассветной мгле я неверной походкой вышел из-под сводов гробницы и запер за собой замок. Больше я не был молодым, хотя всего лишь одна зима остужала мою кровь. Рано встающие деревенские жители, видя мое возвращение домой, смотрели на меня с изумлением. Они удивлялись, читая, по их мнению, следы буйной пирушки на лице человека, которого считали воздержанным и ведущим замкнутую жизнь. Родителям своим я показался только после того, как освежился сном.
С тех пор я каждую ночь посещал склеп видел, слышал, делал то, о чем не должен вспоминать. Первой претерпела перемену моя речь, изначально восприимчивая к различным влияниям, и вскорости близкие заметили, что моя манера изъясняться стала архаичной. Затем в моем поведении начали проявляться необъяснимые самоуверенность и безрассудство, и вскоре я, несмотря на свое пожизненное отшельничество, поневоле приобрел манеры светского человека.
Прежде молчаливый, я стал красноречив, прибегая в разговоре то к изящной иронии Честерфилда, то к богохульному цинизму Рочестера. Я проявлял невероятную эрудицию, в корне отличную от причудливых сочинений аскетов, бывших постоянным предметом моих юношеских размышлений, сочинял экспромтом вольные эпиграммы в духе Гэя, Прайора, и своеобразного остроумия Августина. Как-то поутру за завтраком я чуть было не навлек на себя беду, обрушив с демонстративным пафосом на слушателей поток вакхически непристойных фраз одного поэта восемнадцатого века, декламируя их с георгианской игривостью, вряд ли уместной на страницах моей повести.
Примерно в это же время я начал испытывать страх перед пламенем и грозами. Прежде относясь к подобным явлениям со спокойным безразличием, теперь я чувствовал неизъяснимый ужас, и, когда грохочущие небеса изрыгали всего лишь электрические разряды, прятался в самых укромных уголках дома. Излюбленным моим убежищем стал разрушенный подвал сгоревшего особняка. Воображение рисовало мне его изначальный вид. Однажды я ненароком перепугал одного селянина, с уверенностью приведя его в неглубокий погреб, о существовании коего я, как выяснилось, знал, хотя он был укрыт от глаз и позабыт на протяжении многих поколений.
Наконец наступил период, приближения которого я ждал со страхом. Родители мои, встревоженные переменами в манерах и облике своего единственного сына, с намерениями самыми добрыми стали прилагать все усилия, чтобы проследить каждый мой шаг. Это угрожало бедой. Я никому не рассказывал о посещениях склепа, сызмальства ревностно оберегая свою тайну. Теперь же я был вынужден прибегнуть к тщательным предосторожностям, проложив хитрый лабиринт в лесной ложбине, дабы сбить с толку возможного преследователя. Ключ от склепа я носил на шнурке, на шее. Известно было об этом лишь мне одному. Я никогда не выносил за пределы склепа ничего, что привлекало мое внимание во время моего там пребывания.
Однажды утром, когда я не слишком твердой рукой закреплял дверную цепь, покинув склеп после очередного ночного бдения, я приметил в зарослях искаженное страхом лицо наблюдателя. Без сомнений, близился час расплаты, ибо приют мой был открыт и причина моих ночных отлучек установлена. Тот человек не заговорил со мной, и я поспешил домой, надеясь подслушать, что сообщит он моему удрученному заботами отцу. Неужели все мои ночные пристанища, помимо того, что укрывалось за тяжелой цепью, известны посторонним? Представьте же мое радостное изумление, когда я услышал, как выследивший меня осторожным шепотом поведал отцу, что я провел ночь рядом со склепом. Каким-то чудом наблюдатель был введен в зазлуждение.
Теперь я убедился, что меня охраняет некая сверхъестестзенная сила. Ниспосланное свыше спасение придало мне отваги, и я возобновил открытые посещения склепа, уверенный, что никто не увидит, как я туда проникаю. Целую неделю я от души наслаждался, разделяя приятное общество мертвецов, на чем я не должен и не желаю здесь останавливаться, как внезапно приключилось нечто, доставившее меня в эту ненавистную юдоль скорби и однообразия.
В ту ночь мне не стоило покидать дома, ибо атмосфера была предгрозовой, порой в свинцовых тучах погромыхивал гром, и зловонное болото на дне лощины было окутано адским свечением. Изменился и зов мертвых. Он звучал не из склепа, а с обугленных руин подвала на вершине холма, и, когда вышел из рощи, оказавшись на голом пространстве перед развалинами, могущественный демон поманил меня оттуда незримой рукой. В северном свете луны я увидел то, что всегда невидимо присутствовало во мне.
Особняк, сто лет назад стертый с лица земли, снова восстал перед моим потрясенным взором во всем своем великолепии. Во всех окнах ярко сияли многочисленные люстры. По длинной алее, ведущей к парадному входу, катили кареты мелкопоместных дворян, обгоняя вереницы изысканных гостей в пудреных париках, что явились пешком из ближних особняков. Я смешался с этой толпой, хотя понимал, что принадлежу скорее к хозяевам, чем к гостям. В огромном зале гремела музыка, звучал веселый смех, и тысячи свечей бросали яркие блики на бокалы с вином. Некоторые лица были мне смутно знакомы; я мог бы знать их и лучше, когда бы их черты не были отмечены печатью смерти и разложения. Я чувствовал себя всеми покинутым в этой бурно веселящейся праздной толпе, и богохульства, достойные посрамить самого Рэя, непрестанно срывались с моих уст, и мои остроумные язвительные высказывания не щадили ни законов Божеских, ни законов природы.
Внезапно над несмолкаемым гомоном собрания изо всех сил грянули раскаты грома. Расколов крышу, они заставили онеметь от страха и самых отважных в этой разгульной толпе. Дом оказался объят багровыми языками пламени и жгучими вихрями раскаленного воздуха. В панике от обрушившейся на них катастрофы, преступавшей, казалось, все пределы буйства природы, все участники странного шабаша спасались бегством во мрак. Я остался в одиночестве, прикованный к месту унизительным страхом, никогда не веданным прежде. И тут душа моя исполнилась новым ужасом: моя заживо сгоревшая дотла плоть прахом развеялась всеми четырьмя ветрами. Я же никогда не смогу отыскать свое место в склепе Хайдов! Разве для меня не был приготовлен гроб? Или не имею права упокоить свои останки среди потомков сэра Джеффри Хайда? Да! Однако я потребую у смерти свое, пусть даже душа моя будет через века искать спасения, дабы вновь одеться плотью и обрести приют на пустующей мраморной плите в нише склепа. Джервас Хайд обязан сделать это, никогда не разделит он злосчастной участи Палинура!
Когда видение пылающего дома исчезло, оказалось, что меня держат двое мужчин, причем один из них был тот, кто следил за мной у склепа. Я вопил и вырывался как безумный. Потоком хлестал дождь, в южной части неба вспыхивали молнии, и прямо над нашими головами слышались раскаты грома. Я продолжал громко требовать, чтобы меня погребли в склепе Хайдов, а рядом стоял мой отец; лицо его избороздили скорбные морщины. Он непрестанно напоминал державшим меня, чтобы со мною обращались сколь возможно мягче. Почерневший круг на полу разрушенного подвала свидетельствовал о страшнейшем ударе молнии. Кругом с фонарями в руках толпились любопытствующие селяне. Они искали маленькую старинную шкатулку, которую высветила вспышка молнии. Поняв, что все мои попытки освободиться напрасны, я прекратил отбиваться и принялся наблюдать за искателями клада. Мне разрешили присоединиться к ним. В шкатулке, чей замок был сбит ударом молнии, вырвавшей ее из земли, нашлось много документов и ценностей. Но мой взгляд привлек лишь один предмет фарфоровый миниатюрный портрет молодого человека в аккуратно завитом парике с косицей. Я сумел разобрать инициалы Дж. Х. Лицо его могло быть моим отражением в зеркале.
На другой день меня привели в эту комнату с решетками на окнах. Но я узнавал обо всем, о чем хотел, от старого простодушного слуги, сочувствовавшего моей юности, и, подобно мне, любящего погребения. То, что я осмелился поведать о пережитом мною в склепе, у других вызывало лишь снисходительные улыбки. Отец мой, часто посещающий меня, уверяет, будто я никак не мог проникнуть через цепь и дверь, и божится, что к ржавому замку не прикасались, наверное, уже полвека. Он сам все проверил и убедился в этом. Он утверждает даже, будто в поселке все знали о моих походах к склепу и следили за мной, пока я спал снаружи, с полузакрытыми глазами, устремленными на приотворенную дверь. Этим утверждениям я не могу противопоставить никаких вещественных доказательств, ибо ключ от замка пропал в ту страшную ночь, когда меня схватили. Отец не придает значения и моим необычайным познаниям о прошлом, заимствованным мною из встреч с мертвецами, считая их результатом запойного чтения старинных книг из фамильной библиотеки. Если бы не старый мой слуга Хайрэм, я бы и сам полностью уверился в своем безумии. Но Хайрэм, преданный мне до конца, верит мне и убедил меня открыть людям, хотя бы отчасти, свою историю. Неделю назад он отпер замок, снял с двери склепа цепь и, с фонарем в руке, спустился в его мрачные недра. На мраморной плите в нише он обнаружил старый, но пустой гроб. На потускневшей от времени табличке на нем имелось лишь одно имя, Джервас. В том гробу и в том склепе меня и обещали похоронить.


Категории: Англия, Зарубежное произведение, Ктулху фхтагн
пятница, 27 января 2012 г.
Time 17:06:02
Запись только для зарегистрированных пользователей.
суббота, 29 января 2011 г.
Time 13:55:13
Запись только для зарегистрированных пользователей.
Time 13:50:53
Запись только для зарегистрированных пользователей.
понедельник, 17 мая 2010 г.
Selty 09:18:52
Запись только для зарегистрированных пользователей.
Selty 07:57:41
Запись только для зарегистрированных пользователей.
воскресенье, 16 мая 2010 г.
Time 06:09:23
Запись только для зарегистрированных пользователей.
Time 06:01:31
Запись только для зарегистрированных пользователей.
Затерянный мир (глава пятая) Time 06:00:25
Артур Конан Дойль

Глава V
Подробнее…Это еще не факт!
То ли на мне сказался физический шок, полученный в первый мой визит к профессору Челленджеру, то ли тут сыграло роль моральное потрясение — результат второго визита, но, очутившись снова на улице, я почувствовал, что как репортер я совершенно деморализован. Голова у меня разламывалась от боли, и все же в мозгу, не утихая ни на минуту, стучала мысль, что этот человек говорит правду, значение которой трудно переоценить, и что когда мне будет позволено использовать его рассказ для статьи, наша газета получит сенсационный материал. Увидев на углу кэб, я вскочил в него и поехал в редакцию. Мак-Ардл, как всегда, был на своем посту.
— Ну? — нетерпеливо крикнул он. — Говорите, сколько вам надо строк? У вас такой вид, молодой человек, точно вы явились сюда прямо с поля битвы. Неужели без драки не обошлось?
— Да, сначала мы немножко повздорили.
— Вот человек! Ну, а потом?
— Потом он образумился, и беседа прошла мирно. Но мне ничего не удалось у него выудить, даже для маленькой заметки.
— Это как сказать! А подбитый глаз разве не материал для заметки? Довольно ему нас терроризировать, мистер Мелоун! Поставим его на место. Завтра же помещу статейку, от которой ему жарко станет. Дайте мне только материал, и я раз и навсегда заклеймлю этого субъекта. «Профессор Мюнхаузен» — что вы скажете о такой шапке? «Воскресший Калиостро»*. Вспомним всех мистификаторов и шарлатанов, которых знала история. Он у меня получит сполна за все свои мошенничества!
— Я бы не советовал, сэр.
— Почему?
— Потому что Челленджер совсем не мошенник.
— Как! — взревел Мак-Ардл. — Вы что же, поверили его россказням про мамонтов, мастодонтов и морского змея?
— Да нет! Об этом у нас и речи не было. Но мне теперь совершенно ясно, что Челленджер может внести нечто новое в науку.
— Тогда о чем же вы думаете? Садитесь и пишите статью,
— Я бы рад написать, да он обязал меня хранить все в тайне и только при этом условии согласился говорить со мной. — Я изложил в двух-трех словах рассказ профессора. — Видите, как обстоит дело?
Физиономия Мак-Ардла выразила глубочайшее недоверие.
— Тогда займемся этим заседанием, мистер Мелоун, — сказал он, наконец. — Уж в нем-то, наверное, нет ничего секретного. Другие газеты вряд ли им заинтересуются, потому что о лекциях Уолдрона писалось уже сотни раз, а о том, что там собирается выступить Челленджер, никто и не подозревает. Если нам повезет, мы получим сенсационный материал. Во всяком случае, поезжайте туда и представьте мне подробный отчет. До двенадцати часов придержу для вас свободную колонку.
Мне предстоял хлопотливый день, поэтому я решил пообедать в клубе пораньше и, пригласив за столик Тарпа Генри, рассказал ему вкратце о своих приключениях. С его худого смуглого лица не сходила скептическая улыбка, а когда я признался, что профессор убедил меня в своей правоте, Тарп не выдержал и громко захохотал.
— Дорогой мой друг, таких чудес в жизни не бывает! Где это видано, чтобы люди случайно натыкались на величайшие открытия, а потом теряли все вещественные доказательства? Предоставьте сочинять небылицы романистам. По части ловких проделок ваш профессор заткнет за пояс всех обезьян в зоологическом саду. Ведь это же невероятная чушь!
— А художник-американец?
— Вымышленная фигура.
— Я же сам видел его альбом!
— Это альбом Челленджера.
— Значит, вы думаете, что рисунок тоже его собственный?
— Ну, конечно! А чей же еще?
— А фотографические снимки?
— На них ведь ничего не видно. Вы же сами говорите, что разглядели только какую-то птицу.
— Птеродактиля.
— Да, если верить его словам. Вы поддались внушению и поверили, — Ну, а кости?
— Первую он извлек из рагу, вторую смастерил собственными руками. Нужны только известная смекалка да знание дела, а тогда все что угодно сфальсифицируешь — и кость и фотографический снимок.
Мне стало как-то не по себе. Может быть, действительно я слишком увлекся? И вдруг меня осенила счастливая мысль.
— Вы пойдете на эту лекцию? — спросил я.
Тарп Генри на минуту задумался.
— Ваш гениальный Челленджер не пользуется особой популярностью, — сказал он. — С ним многие не прочь свести счеты. Пожалуй, во всем Лондоне не найдется другого человека, который вызывал бы к себе такое неприязненное чувство. Если на лекцию прибегут студенты-медики, скандалов там не оберешься. Нет, что-то мне не хочется идти в этот сумасшедший дом.
— По крайней мере отдайте ему должное — выслушайте его.
— Да, пожалуй, справедливость этого требует. Хорошо, буду вашим компаньоном на сегодняшний вечер.
Когда мы подъехали к Зоологическому институту, я увидел, что сверх моих ожиданий народу на лекцию собирается много. Электрические кареты одна за другой подвозили к подъезду седовласых профессоров, а более скромная публика потоком вливалась в сводчатые двери, свидетельствуя о том, что в зале будут присутствовать не только ученые, но и представители широких масс. И в самом деле, стоило нам занять места, как мы сразу убедились, что галерея и задние ряды ведут себя более чем непринужденно. Обернувшись, я увидел студенческую молодежь. Вероятно, все крупные больницы отрядили сюда своих практикантов. Публика была настроена добродушно, но за этим добродушием крылось озорство. То и дело раздавались обрывки популярных песенок, распеваемых хором и с большим подъемом, — весьма странная прелюдия к научной лекции! Склонность аудитории к бесцеремонным шуткам ясно давала себя чувствовать. Это сулило в дальнейшем массу развлечений для всех, кроме тех лиц, к кому эти сомнительные шутки должны были непосредственно относиться.
Например, как только на эстраде появился доктор Мелдрам в своем знаменитом цилиндре с изогнутыми полями, со всех сторон раздались дружные крики: «Вот так ведро! Где вы его раздобыли?» Старик сейчас же стащил цилиндр с головы и украдкой сунул его под кресло. Когда страдающий подагрой профессор Уэдли заковылял к своему месту, шутники, к его величайшему смущению, хором осведомились о том, не болит ли у профессора пальчик на ноге. Но самый горячий прием был оказан моему новому знакомцу, профессору Челленджеру. Чтобы добраться до своего места — крайнего в первом ряду, — ему пришлось пройти через всю эстраду. Как только его черная борода показалась в дверях, аудитория разразилась такими бурными приветственными криками, что я подумал: опасения Тарпа Генри подтвердились — публику привлекла сюда не столько сама лекция, сколько возможность посмотреть на знаменитого профессора, слухи о выступлении которого, по-видимому, успели разнестись повсюду.
При его появлении в передних рядах, занятых хорошо одетой публикой, раздались смешки — на сей раз партер относился сочувственно к бесчинству студентов. Публика, приветствовала Челленджера оглушительным ревом, точно хищники в клетке зоологического сада, заслышавшие вдали шаги служителя в час кормежки. В этом реве ясно звучали неуважительные нотки, но, в общем, шумный прием, оказанный профессору, выражал скорее интерес к нему, чем неприязнь или презрение. Челленджер улыбнулся устало и снисходительно, как улыбается добродушный человек, когда на него налетает свора тявкающих щенков, потом медленно опустился в кресло, расправил плечи, любовно погладил бороду и, прищурившись, надменно глянул в переполненный зал. Рев еще не успел стихнуть, как на эстраде появились председатель, профессор Рональд Маррей, и лектор, мистер Уолдрон. Заседание началось.
Надеюсь, профессор Маррей извинит меня, если я упрекну его в том, что он страдает недостатком, свойственным большинству англичан, а именно — невнятностью речи. По-моему, это одна из загадок нашего века. Почему люди, которым есть что сказать, не желают научиться говорить членораздельно? Это так же бессмысленно, как переливать драгоценную влагу через трубку с прикрученным краном, отвернуть который можно без всякого труда.
Профессор Маррей обратился с несколькими глубокомысленными замечаниями к своему белому галстуку и графину с водой, затем шутливо подмигнул серебряному канделябру, стоявшему по правую его руку, и опустился в кресло, уступив место известному популярному лектору мистеру Уолдрону, которого публика встретила аплодисментами. Физиономия у мистера Уолдрона была мрачная, голос резкий, манеры заносчивые, но он обладал даром усваивать чужие мысли и преподносить их непосвященным в доступной и даже увлекательной форме, расцвечивая свои доклады множеством шуток на самые, казалось бы, неподходящие темы, так что в его изложении даже прецессия равноденствий* или эволюция позвоночных приобретали юмористический характер.
В простой, а подчас и живописной форме, которой не мешала научность терминологии, лектор развернул перед нами картину возникновения мира, взятую как бы с высоты птичьего полета. Он говорил о земном шаре — огромной массе светящегося газа, пылавшей в небесной сфере. Потом рассказал, как эта масса начала охлаждаться и застывать, как образовались складки земной коры, как пар превратился в воду. Все это было постепенной подготовкой сцены к той непостижимой драме жизни, которой предстояло разыграться на нашей планете. Перейдя к возникновению всего живого на Земле, мистер Уолдрон ограничился несколькими туманными, ни к чему не обязывающими фразами. Можно почти с уверенностью сказать, что зародыши жизни не выдержали бы первоначальной высокой температуры земного шара. Следовательно, они возникли несколько позже. Откуда? Из остывающих неорганических элементов? Весьма вероятно. А может статься, они были занесены извне каким-нибудь метеором? Вряд ли. Короче говоря, даже мудрейшие из мудрых не могут сказать ничего определенного по этому вопросу. Пока что нам не удается создать в лабораторных условиях органическое вещество из неорганического. Наша химия не в силах перебросить мост через ту пропасть, которая отделяет живую материю от мертвой. Но природа, оперирующая огромными силами на протяжении многих веков, сама является величайшим химиком, и ей может удаться то, что непосильно для нас. И больше тут сказать нечего.
Вслед за этим лектор перешел к великой шкале животной жизни и ступенька за ступенькой — от моллюсков и беспозвоночных морских тварей к пресмыкающимся и рыбам — добрался наконец до производящей на свет живых детенышей кенгуру, прямого предка всех млекопитающих, а следовательно, и тех, что находятся в этом зале («Ну, положим!» — голос какого-то скептика из задних рядов). Если юный джентльмен в красном галстуке, крикнувший «Ну, положим!» и, по-видимому, имеющий основание думать, что он вылупился из яйца, соблаговолит задержаться после заседания, лектор будет очень рад ознакомиться с такой достопримечательностью. (Смех.) Подумать только, что процессы, веками происходившие в природе, завершились созданием юного джентльмена в красном галстуке! Но разве эти процессы действительно завершились? Следует ли считать этого джентльмена конечным продуктом эволюции, так сказать, венцом творения? Лектор не хочет оскорблять джентльмена в красном галстуке в его лучших чувствах, но ему кажется, что, какими бы добродетелями ни обладал сей джентльмен, все же грандиозные процессы, происходящие во вселенной, не оправдали бы себя, если б конечным результатом их было создание вот такого экземпляра. Силы, обусловливающие эволюцию, не иссякли, они продолжают действовать и готовят нам еще большие сюрпризы.
Расправившись под общие смешки со своим противником, мистер Уолдрон вернулся к картинам прошлого и рассказал, как высыхали моря, обнажая песчаные отмели, как на этих отмелях появлялись живые существа, студенистые, вялые, рассказал о лагунах, кишащих всякой морской тварью, которую привлекало сюда тинистое дно и особенно изобилие пищи, что способствовало ее стремительному развитию.
— Вот, леди и джентльмены, откуда пошли те чудовищные ящеры, которые до сих пор вселяют в нас ужас, когда мы находим их скелеты в вельдских или золенгофенских сланцах*. К счастью, все они исчезли с нашей планеты задолго до появления на ней первого человека.
— Это еще далеко не факт! — прогудел кто-то на эстраде.
Мистер Уолдрон был человек выдержанный, к тому же острый на язык, что особенно почувствовал на себе джентльмен в красном галстуке, и перебивать его было небезопасно. Но последняя реплика, очевидно, показалась ему настолько нелепой, что он даже несколько растерялся. Такой же растерянный вид бывает у шекспироведа, задетого яростным бэконианцем*, или у астронома, столкнувшегося с фанатиком, который утверждает, что Земля плоская. Мистер Уолдрон умолк на секунду, а затем, повысив голос, с расстановкой повторил свои последние слова:
— К счастью, все они исчезли с нашей планеты задолго до появления на ней первого человека.
— Это еще не факт! — снова прогудел тот же голос.
Уолдрон бросил удивленный взгляд на сидевших за столом профессоров и наконец остановился на Челленджере, который улыбался с закрытыми глазами, словно во сне, откинувшись на спинку стула.
— А, понимаю! — Уолдрон пожал плечами. — Это мой друг профессор Челленджер! — И под хохот всего зала он вернулся к прерванной лекции, как будто дальнейшие пояснения были совершенно излишни.
Но этим дело не кончилось. Какой бы путь ни избирал докладчик, блуждая в дебрях прошлого, все они неизменно приводили его к упоминанию об исчезнувших доисторических животных, что немедленно исторгало из груди профессора тот же зычный рев. В зале уже предвосхищали заранее каждую его реплику и встречали ее восторженным гулом. Студенты, сидевшие тесно, сомкнутыми рядами, не оставались в долгу, и, как только черная борода Челленджера приходила в движение, сотни голосов, не давая ему открыть рот, дружно вопили: «Это еще не факт!» — а из передних рядов неслись возмущенные крики: «Тише! Безобразие!» Уолдрон, лектор опытный, закаленный в боях, окончательно растерялся. Он замолчал, потом начал что-то бормотать, запинаясь на каждом слове и повторяя уже сказанное, увяз в длиннейшей фразе и под конец набросился на виновника всего беспорядка.
— Это переходит всякие границы! — разразился он, яростно сверкая глазами. — Профессор Челленджер, я прошу вас прекратить эти возмутительные и неприличные выкрики!
Зал притих. Студенты замерли от восторга: высокие олимпийцы затеяли ссору у них на глазах! Челленджер не спеша высвободил свое грузное тело из объятий кресла.
— А я, в свою очередь, прошу вас, мистер Уолдрон, перестаньте утверждать то, что противоречит научным данным, — сказал он.
Эти слова вызвали настоящую бурю. В общем шуме и хохоте слышались только отдельные негодующие выкрики: «Безобразие!», «Пусть говорит!», «Выгнать его отсюда!», «Долой с эстрады!», «Это нечестно — дайте ему высказаться!» Председатель вскочил с места и, слабо взмахивая руками, взволнованно забормотал что-то. Из тумана этой невнятицы выбивались только отдельные отрывочные слова: «Профессор Челленджер… будьте добры… ваши соображения… после…» Нарушитель порядка отвесил ему поклон, улыбнулся, погладил бороду и снова ушел в кресло. Разгоряченный этой перепалкой и настроенный весьма воинственно, Уолдрон продолжал лекцию. Высказывая время от времени какое-нибудь положение, он бросал злобные взгляды на своего противника, который, казалось, дремал, развалившись в кресле, все с той же блаженной широкой улыбкой на устах.
И вот лекция кончилась. Подозреваю, что несколько преждевременно, ибо заключительная ее часть была скомкана и как-то не вязалась с предыдущей. Грубая помеха нарушила ход мыслей лектора. Аудитория осталась неудовлетворенной и ждала дальнейшего развертывания событий. Уолдрон сел на место, председатель чирикнул что-то, и вслед за этим профессор Челленджер подошел к краю эстрады. Памятуя об интересах своей газеты, я записал его речь почти дословно.
— Леди и джентльмены, — начал он под сдержанный гул в задних рядах. — Прошу извинения, леди, джентльмены и дети… Сам того не желая, я упустил из виду значительную часть слушателей. (Шум в зале. Пережидая его, профессор благостно кивает своей огромной головой и высоко поднимает руку, словно осеняя толпу благословением.) Мне было предложено выразить благодарность мистеру Уолдрону за его весьма картинную и занимательную лекцию, которую мы с вами только что прослушали. С некоторыми тезисами этой лекции я не согласен, о чем счел своим долгом заявить без всяких отлагательств. Тем не менее факт остается фактом: мистер Уолдрон справился со своей задачей, которая заключалась в том, чтобы изложить в общедоступной и занимательной форме историю нашей планеты, вернее, то, что он понимает под историей нашей планеты. Популярные лекции очень легко воспринимаются, но… (тут Челленджер блаженно улыбнулся и бросил взгляд на лектора) мистер Уолдрон, конечно, извинит меня, если я скажу, что такие лекции в силу особенностей изложения всегда бывают поверхностны и недоброкачественны с точки зрения науки, ибо лектор так или иначе, а должен приспосабливаться к невежественной аудитории. (Иронические возгласы с мест.) Лекторы-популяризаторы по сути своей паразиты. (Протестующий жест со стороны возмущенного Уолдрона.) Они используют в целях наживы или саморекламы работу своих безвестных, придавленных нуждой собратьев. Самый незначительный успех, достигнутый в лаборатории, — один из тех кирпичиков, что идут на сооружение храма науки, — перевешивает все полученное из вторых рук, перевешивает всякую популяризацию, которая может поразвлечь часок, но не принесет никаких ощутимых результатов. Я напоминаю об этой общеизвестной истине отнюдь не из желания умалить заслуги мистера Уолдрона, но для того, чтобы вы не теряли чувства пропорции, принимая прислужника за высшего жреца науки. (Тут мистер Уолдрон шепнул что-то председателю, который привстал с места и обратил несколько суровых слов к стоявшему перед ним графину с водой.) Но довольно об этом. (Громкие одобрительные крики.) Позвольте мне перейти к вопросу, представляющему более широкий интерес. В каком месте я, самостоятельный исследователь, был вынужден поставить под вопрос осведомленность нашего лектора? В том, где речь шла об исчезновении с поверхности Земли некоторых видов животной жизни. Я не дилетант и выступаю здесь не как популяризатор, а как человек, научная добросовестность которого заставляет его строго придерживаться фактов. И поэтому я настаиваю на том, что мистер Уолдрон глубоко ошибается, утверждая, будто так называемые доисторические животные исчезли с лица Земли. Ему не приходилось видеть их, но это еще ничего не доказывает. Они действительно являются, как он выразился, нашими предками, но не только предками, добавлю я, а и современниками, которых можно наблюдать во всем их своеобразии — отталкивающем, страшном своеобразии. Для того, чтобы пробраться в те места, где они обитают, нужны только выносливость и смелость. Животные, которых мы относили к юрскому периоду, чудовища, которым ничего не стоит растерзать на части и поглотить самых крупных и самых свирепых из наших млекопитающих, существуют до сих пор… (Крики: «Чушь! Докажите! Откуда вы это знаете? Это еще не факт!») Вы меня спрашиваете, откуда я это знаю? Я знаю это, потому что побывал в тех местах, где они живут. Знаю, потому что видел таких животных… (Аплодисменты, оглушительный шум и чей-то голос: «Лжец!») Я лжец? (Единодушное: «Да, да!») Кажется, меня назвали лжецом? Пусть этот человек встанет с места, чтобы я мог увидеть его. (Голос: «Вот он, сэр!» — и над головами студентов взлетает яростно отбивающийся маленький человечек в очках, совершенно безобидный на вид.) Это вы осмелились назвать меня лжецом? («Нет, сэр!» — кричит тот и, словно петрушка, ныряет вниз.) Если кто-либо из присутствующих сомневается в моей правдивости, я охотно побеседую с ним после заседания. («Лжец!») Кто это сказал? (Опять безобидная жертва взмывает высоко в воздух, отчаянно отбиваясь от своих мучителей.) Вот я сейчас сойду с эстрады, и тогда… (Дружные крики: «Просим, дружок, просим!» Заседание на несколько минут прерывают. Председатель вскакивает с места и размахивает руками, точно дирижер. Профессор окончательно разъярен — он стоит, выпятив вперед бороду, багровый, с раздувающимися ноздрями.) Все великие новаторы знали, что такое недоверие толпы. Недоверие — это клеймо дураков! Когда к вашим ногам кладут великие открытия, у вас не хватает чутья, не хватает воображения, чтобы осмыслить их. Вы способны только поливать грязью людей, которые рисковали жизнью, завоевывая новые просторы науки. Вы поносите пророков! Галилей, Дарвин и я… (Продолжительные крики и полный беспорядок в зале.)
Все это я извлек из своих торопливых записей, которые хоть и были сделаны на месте, но не могут дать должного представления о хаосе, воцарившемся к этому времени в аудитории. Поднялся такой шум, что некоторые дамы уже спасались бегством. Общему настроению поддались не только студенты, но и более солидная публика. Я сам видел, как седобородые старцы вскакивали с мест и потрясали кулаками, гневаясь на закусившего удила профессора. Многолюдное собрание бурлило и кипело, точно вода в котле. Профессор шагнул вперед и воздел руки кверху. В этом человеке чувствовалась такая сила и отвага, что крикуны постепенно смолкли, усмиренные его повелительным жестом и властным взглядом. И зал притих, приготовившись слушать.
— Я не стану вас задерживать, — продолжал Челленджер. — Стоит ли попусту тратить время? Истина остается истиной, и ее не поколебать никакими бесчинствами глупых юнцов и, с сожалением должен добавить, не менее глупых пожилых джентльменов. Я утверждаю, что мною открыто новое поле для научных исследований. Вы это оспариваете. (Общие крики.) Так давайте же проведем испытание. Согласны ли вы избрать из вашей среды одного или нескольких представителей, которые проверят справедливость моих слов?
Профессор сравнительной анатомии мистер Саммерли, высокий желчный старик, в суховатом облике которого было что-то, придававшее ему сходство с богословом, поднялся с места. Он пожелал узнать, не являются ли заявления профессора Челленджера результатом его поездки в верховья реки Амазонки, предпринятой два года тому назад.
Профессор Челленджер ответил утвердительно.
Далее мистер Саммерли осведомился, каким это образом профессору Челленджеру удалось сделать новое открытие в местах, обследованных Уоллесом, Бейтсом и другими учеными, пользующимися вполне заслуженной известностью.
Профессор Челленджер ответил на это, что мистер Саммерли, по-видимому, спутал Амазонку с Темзой. Амазонка гораздо больше Темзы, и если мистеру Саммерли угодно знать, река Амазонка и соединяющаяся с ней притоком река Ориноко покрывают в общей сложности площадь в пятьдесят тысяч квадратных миль. Поэтому нет ничего удивительного, если на таком огромном пространстве один исследователь обнаружит то, чего не могли заметить его предшественники.
Мистер Саммерли возразил с кислой улыбкой, что ему хорошо известна разница между Темзой и Амазонкой, заключающаяся в том, что любое утверждение касательно первой легко можно проверить, чего нельзя сказать о второй. Он был бы премного обязан профессору Челленджеру, если б тот указал, под какими градусами широты и долготы лежит та местность, где обретаются доисторические животные.
Профессор Челленджер ответил, что до сих пор он воздерживался от сообщения подобных сведений, имея на это веские основания, но сейчас — конечно, с некоторыми оговорками — он готов представить их комиссии, избранной аудиторией. Может быть, мистер Саммерли согласен войти в эту комиссию и лично проверить правильность утверждения профессора Челленджера?
Мистер Саммерли. Да, соглашусь. (Бурные аплодисменты.)
Профессор Челленджер. Тогда я обязуюсь представить все необходимые сведения, которые помогут вам добраться до места. Но, поскольку мистер Саммерли намерен проверять меня, я считаю справедливым, чтобы его тоже кто-нибудь проверял. Не скрою от вас, что путешествие будет сопряжено со многими трудностями и опасностями. Мистеру Саммерли необходим спутник помоложе. Может быть, желающие найдутся здесь в зале?
Вот так нежданно-негаданно наступает перелом в жизни человека! Мог ли я подумать, входя, в этот зал, что я стою на пороге самых невероятных приключений, таких, которые мне даже не мерещились! Но Глэдис! Разве не об этом она говорила? Глэдис благословила бы меня на такой подвиг. Я вскочил с места. Слова сами собой сорвались у меня с языка. Мой сосед Тарп Генри тянул меня за пиджак и шептал:
— Сядьте, Мелоун! Не стройте из себя дурака при всем честном народе!
В ту же минуту я увидел, как в одном из первых рядов поднялся какой-то высокий рыжеватый человек. Он сердито сверкнул на меня глазами, но я не сдался.
— Господин председатель, я хочу ехать! — повторил я.
— Имя, имя! — требовала публика.
— Меня зовут Эдуард Дан Мелоун. Я репортер «Дейли-газетт». Даю слово, что буду совершенно беспристрастным свидетелем.
— А ваше имя, сэр? — обратился председатель к моему сопернику. — Лорд Джон Рокстон. Я бывал на Амазонке, хорошо знаю эти места и поэтому имею все основания предлагать свою кандидатуру.
— Лорд Джон Рокстон пользуется мировой известностью как путешественник и охотник, — сказал председатель. — Но участие в этой экспедиции представителя прессы было бы не менее желательно.
— В таком случае, — сказал профессор Челленджер, — я предлагаю, чтобы настоящее собрание уполномочило обоих этих джентльменов сопровождать профессора Саммерли в его путешествии, целью которого будет расследование правильности моих слов.
Под крики и аплодисменты всего зала наша судьба была решена, и я, ошеломленный огромными перспективами, которые вдруг открылись перед моим взором, смешался с людским потоком, хлынувшим к дверям. Выйдя на улицу, я смутно, как сквозь сон, увидел толпу, с хохотом несущуюся по тротуару, и в самом центре ее чью-то руку, вооруженную тяжелым зонтом, который так и ходил по головам студентов. Потом электрическая карета профессора Челленджера тронулась с места под веселые крики озорников и стоны пострадавших, и я зашагал дальше по Риджент-стрит, поглощенный мыслями о Глэдис и о том, что ждало меня впереди.
Вдруг кто-то дотронулся до моего локтя. Я оглянулся и увидел, что на меня насмешливо и властно смотрят глаза того высокого, худого человека, который вызвался вместе со мной отправиться в эту необычайную экспедицию.
— Мистер Мелоун, если не ошибаюсь? — сказал он. — Отныне мы с вами будем товарищами, не так ли? Я живу в двух шагах отсюда, в Олбени. Может быть, вы уделите мне полчаса? Я очень хочу потолковать с вами кое о чем.


Категории: Англия, Артур Конан Дойль, Фантастика, Затерянный мир
Затерянный мир (глава третья) Time 05:58:07
Артур Конан Дойль

Глава III
Подробнее…Это совершенно невозможный человек!
Опасениям или надеждам моего друга не суждено было оправдаться. Когда я зашел к нему в среду, меня ждало письмо с кенсингтонским штемпелем. Адрес был нацарапан почерком, похожим на колючую проволоку.
Содержание письма было следующее:
Энмор-Парк, Кенсингтон.
Сэр! Я получил Ваше письмо, в котором Вы заверяете меня, что поддерживаете мою точку зрения, каковая, впрочем, не нуждается ни в чьей поддержке. Говоря о моей теории по поводу дарвинизма, Вы взяли на себя смелость употребить слово «предположения». Считаю необходимым отметить, что в данном контексте оно является до некоторой степени оскорбительным. Впрочем, содержание Вашего письма убеждает меня, что Вас можно обвинить скорее в невежестве и бестактности, чем в каких-либо дурных намерениях, а посему это пройдет Вам безнаказанным. Вы цитируете выхваченную из моего доклада фразу и, видимо, не совсем понимаете ее. Мне казалось, что смысл этой фразы может остаться неясным только для существа, стоящего на самой низшей ступени развития, но если она действительно требует дополнительного толкования, то я согласен принять Вас в указанное Вами время, хотя всякие посещения и всякие посетители мне крайне неприятны. Что же касается «некоторых поправок» к моей теории, то да будет Вам известно, что, высказав по зрелом рассуждении свои взгляды, я не имею привычки менять их. Когда Вы придете, будьте любезны показать конверт от этого письма моему слуге Остину, ибо ему вменяется в обязанность ограждать меня от навязчивых негодяев, именующих себя репортерами.
Уважающий Вас
Джордж Эдуард Челленджер
Таков был полученный мною ответ, и я прочитал его вслух Тарпу Генри, который нарочно пришел пораньше в редакцию, чтобы узнать результаты моей смелой попытки. Тарп ограничился лишь следующим замечанием:
— Говорят, есть какое-то кровоостанавливающее средство — кутикура или что-то в этом роде. Оно действует лучше арники.
Странным и непонятным чувством юмора наделены некоторые люди!
Я получил письмо в половине одиннадцатого, но кэб без опозданий доставил меня к месту моего назначения. Дом, у которого мы остановились, был весьма внушительного вида, с большим порталом и тяжелыми шторами на окнах, что свидетельствовало о благосостоянии этого грозного профессора. Дверь мне открыл смуглый, сухонький человек неопределенного возраста, в черной матросской куртке и коричневых кожаных гетрах. Впоследствии я узнал, что это был шофер, которому приходилось выполнять самые разнообразные обязанности, так как лакеи в этом доме не уживались. Его светло-голубые глаза испытующе оглядели меня с головы до ног.
— Вас ожидают? — спросил он.
— Да, мне назначено.
— Письмо при вас?
Я показал конверт.
— Правильно.
Этот человек явно не любил тратить слов попусту. Я последовал за ним по коридору, как вдруг навстречу мне из дверей, ведущих, должно быть, в столовую, быстро вышла женщина. Живая, черноглазая, она походила скорее на француженку, чем на англичанку.
— Одну минутку, — сказала эта леди. — Подождите, Остин. Пройдите сюда, сэр. Разрешите вас спросить, вы встречались раньше с моим мужем?


— Нет, сударыня, не имел чести.
— Тогда я заранее приношу вам свои извинения. Должна вас предупредить, что это совершенно невозможный человек, в полном смысле слова невозможный! Зная это, вы будете снисходительнее к нему.
— Я ценю такое внимание, сударыня.
— Как только вы заметите, что он начинает выходить из себя, сейчас же бегите вон из комнаты. Не перечьте ему. За такую неосторожность уже многие поплатились. А потом дело получает огласку, и это очень плохо отражается и на мне, и на всех нас. О чем вы собираетесь говорить с ним — не о Южной Америке?
Я не могу лгать женщинам.
— Боже мой! Это самая опасная тема. Вы не поверите ни единому его слову, что меня нисколько не удивит. Только не выражайте своего недоверия вслух, а то он начнет буйствовать. Притворитесь, что верите ему, тогда, может быть, все сойдет благополучно. Не забывайте, он убежден в собственной правоте. В этом вы можете не сомневаться. Он — сама честность. Теперь идите — как бы ему не показалась подозрительной такая задержка, — а когда увидите, что он становится опасен, по-настоящему опасен, позвоните в колокольчик и постарайтесь сдержать его до моего прихода. Я обычно справляюсь с ним даже в самые тяжелые минуты.
С этим ободряющим напутствием леди передала меня на попечение молчаливого Остина, который во время нашей краткой беседы стоял, словно вылитая из бронзы статуя, олицетворяющая величайшее спокойствие. Он повел меня дальше. Стук в дверь, ответный рев разъяренного быка изнутри, и я оказался лицом к лицу с профессором.
Он сидел на вращающемся стуле за широким столом, заваленным книгами, картами, диаграммами. Как только я переступил порог, вращающийся стул круто повернулся. У меня перехватило дыхание при виде этого человека. Я был готов встретить не совсем обычную личность, но такое мне даже не мерещилось. Больше всего поражали его размеры. Размеры и величественная осанка. Такой огромной головы мне в жизни не приходилось видеть. Если б я осмелился примерить его цилиндр, то, наверно, ушел бы в него по самые плечи. Лицо и борода профессора невольно вызывали в уме представление об ассирийских быках. Лицо большое, мясистое, борода квадратная, иссиня-черная, волной спадающая на грудь. Необычное впечатление производили и волосы — длинная прядь, словно приклеенная, лежала на его высоком, крутом лбу. Ясные серо-голубые глаза бросили на меня критический, властный взгляд из-под мохнатых черных бровей. Я увидел широчайшие плечи, могучую грудь колесом и две огромные руки, густо заросшие длинными черными волосами. Если прибавить ко всему этому раскатисто-рыкающий, громоподобный голос, то вы поймете, каково было мое первое впечатление от встречи со знаменитым профессором Челленджером.
— Ну? — сказал он, с вызывающим видом уставившись на меня. — Что вам угодно?
Мне стало ясно, что если я сразу во всем признаюсь, то это интервью не состоится.
— Вы были настолько добры, сэр, что согласились принять меня, — смиренно начал я, протягивая ему конверт.
Он вынул из ящика стола мое письмо и положил его перед собой.
— Ах, вы тот самый молодой человек, который не понимает азбучных истин? Однако, насколько я могу судить, мои общие выводы удостоились вашей похвалы?
— Безусловно, сэр, безусловно! — Я постарался вложить в эти слова всю силу убеждения.
— Скажите, пожалуйста! Как это подкрепляет мои позиции! Ваш возраст и ваша внешность делают такую поддержку вдвойне ценной. Ну что ж, лучше уж иметь дело с вами, чем со стадом свиней, которые набросились на меня в Вене, хотя их визг не более оскорбителен, чем хрюканье английского борова. — И он яростно сверкнул глазами, сразу сделавшись похожим на представителя вышеупомянутого племени.
— Они, кажется, вели себя возмутительно, — сказал я.
— Ваше сочувствие неуместно! Смею вас уверить, что я сам могу справиться со своими врагами. Приприте Джорджа Эдуарда Челленджера спиной к стене, сэр, и большей радости вы ему не доставите. Так вот, сэр, давайте сделаем все возможное, чтобы сократить ваш визит. Вас он вряд ли осчастливит, а меня и подавно. Насколько я понимаю, вы хотели высказать какие-то свои соображения по поводу тех тезисов, которые я выдвинул в докладе.
В его манере разговаривать была такая бесцеремонная прямолинейность, что хитрить с ним оказалось нелегко. Все-таки я решил затянуть эту игру в расчете на то, что мне представится возможность сделать лучший ход. На расстоянии все складывалось так просто! О, моя ирландская находчивость, неужели ты не поможешь мне сейчас, когда я больше всего в тебе нуждаюсь? Пронзительный взгляд стальных глаз лишал меня сил.
— Ну-с, не заставляйте себя ждать! — прогремел профессор.
— Я, разумеется, только начинаю приобщаться к науке, — сказал я с глупейшей улыбкой, — и не претендую на большее, чем звание скромного исследователя. Тем не менее мне кажется, что в этом вопросе вы проявили излишнюю строгость к Вейсману. Разве полученные с тех пор доказательства не… не укрепляют его позиции?
— Какие доказательства? — Он проговорил это с угрожающим спокойствием.
— Мне, разумеется, известно, что прямых доказательств пока еще нет. Я ссылаюсь, если можно так выразиться, на общий ход современной научной мысли.
Профессор наклонился над столом, устремив на меня сосредоточенный взгляд.
— Вам должно быть известно, — сказал он, загибая по очереди пальцы на левой руке, — что, во-первых, черепной указатель есть фактор постоянный.
— Безусловно! — ответил я.
— И что телегония* пока еще sub judice*?
— Несомненно!
— И что зародышевая плазма отличается от партеногенетического* яйца?
— Ну еще бы! — воскликнул я, восхищаясь собственной наглостью.
— А что это доказывает? — спросил он мягким, вкрадчивым голосом.
— И в самом деле, — промямлил я, — что же это доказывает?
— Сказать вам? — все так же вкрадчиво проговорил профессор.
— Будьте так любезны.
— Это доказывает, — с неожиданной яростью взревел он, — что второго такого шарлатана не найдется во всем Лондоне! Вы гнусный, наглый репортеришка, который имеет столь же отдаленное понятие о науке, сколь и о минимальной человеческой порядочности!
Он вскочил со стула. Глаза его горели сумасшедшей злобой. И все же даже в эту напряженную минуту я не мог не изумиться, увидев, что профессор Челленджер маленького роста. Он был мне по плечо — эдакий приплюснутый Геркулес, вся огромная жизненная мощь которого словно ушла вширь, вглубь да еще в черепную коробку.
— Я молол перед вами чепуху, сэр! — возопил он, опершись руками о стол и вытянув вперед шею. — Я нес несусветный вздор! И вы вздумали тягаться со мной — вы, у которого весь мозг с лесной орешек! Эти проклятые писаки возомнили себя всесильными! Они думают, будто одного их слова достаточно, чтобы возвеличить человека или смешать его с грязью. Мы все должны кланяться им в ножки, вымаливая похвалу. Вот этому надо оказать протекцию, а этого изничтожить… Я знаю вашу подлые повадки! Уж очень высоко вы стали забирать! Было время, ходили смирненькие, а теперь зарвались, удержу вам нет. Пустомели несчастные! Я поставлю вас на место! Да, сэр, Джордж Эдуард Челленджер вам не пара. Этот человек не позволит собой командовать. Он предупреждал вас, но если вы все-таки лезете к нему, пеняйте потом на себя. Сдавайтесь, любезнейший мистер Мелоун! Сдавайтесь! Вы затеяли опасную игру и, на мой взгляд, остались в проигрыше.
— Послушайте, сэр, — сказал я, пятясь к двери и открывая ее, — вы можете браниться, сколько вашей душе угодно, но всему есть предел. Я не позволю налетать на меня с кулаками!
— Ах, не позволите? — он начал медленно, с угрожающим видом наступать на меня, потом вдруг остановился и сунул свои огромные ручищи в карманы коротенькой куртки, приличествующей больше мальчику, чем взрослому мужчине. — Мне не впервой выкидывать из дома таких субъектов. Вы будете четвертым или пятым по счету. За каждого уплачен штраф в среднем по три фунта пятнадцать шиллингов. Дороговато, но ничего не поделаешь — необходимость! А теперь, сэр, почему бы вам не пойти по стопам ваших коллег? Я лично думаю, что это неизбежно. — Он снова начал свое крайне неприятное для меня наступление, выставляя носки в стороны, точно заправский учитель танцев.
Я мог бы стремглав броситься в холл, но счел такое бегство позорным. Кроме того, справедливый гнев уже начинал разгораться у меня в душе. До сих пор мое поведение было в высшей степени предосудительно, но угрозы этого человека сразу вернули мне чувство собственной правоты.
— Руки прочь, сэр! Я не потерплю этого!
— Скажите, пожалуйста! — Его черные усы вздернулись кверху, между раздвинувшимися в злобной усмешке губами сверкнули ослепительно белые клыки. — Так вы этого не потерпите?


— Не стройте из себя дурака, профессор! — крикнул я. — На что вы рассчитываете? Во мне больше двухсот фунтов весу. Я крепок, как железо, и каждую субботу играю в регби* в ирландской сборной. Вам со мной не…
Но в эту минуту он ринулся на меня. К счастью, я уже успел открыть дверь, иначе от нее остались бы одни щепки. Мы колесом прокатились по всему коридору, каким-то образом прихватив по дороге стул. Профессорская борода забила мне весь рот, мы стискивали друг друга в объятиях, тела наши тесно переплелись, а ножки этого проклятого стула так и крутились над нами. Бдительный Остин распахнул настежь входную дверь. Мы кувырком скатились вниз по ступенькам. Я видел, как братья Мэк исполняли нечто подобное в мюзик-холле, но, должно быть, этот аттракцион требует некоторой практики, иначе без членовредительства не обойтись. Ударившись о последнюю ступеньку, стул рассыпался на мелкие кусочки, а мы, уже порознь, очутились в водосточной канаве. Профессор вскочил на ноги, размахивая кулаками и хрипя, как астматик.
— Довольно с вас? — крикнул он, еле переводя дух.
— Хулиган! — ответил я и с трудом поднялся с земли.
Мы чуть было не схватились снова, так как боевой дух еще не угас в профессоре, но судьба вывела меня из этого дурацкого положения. Рядом с нами вырос полисмен с записной книжкой в руках.
— Что это значит? Как вам не совестно! — сказал он. Это были самые здравые слова, которые мне пришлось услышать в Энмор-Парке. — Ну, — допытывался полисмен, обращаясь ко мне, — объясните, что это значит.
— Он сам на меня напал, — сказал я.
— Это верно, что вы первый напали? — спросил полисмен.
Профессор только засопел в ответ.
— И это не первый случай, — сказал полисмен, строго покачивая головой. — У вас и в прошлом месяце были неприятности по точно такому же поводу. У молодого человека подбит глаз. Вы предъявляете ему обвинение, сэр?
Я вдруг сменил гнев на милость:
— Нет, не предъявляю.
— Это почему же? — спросил полисмен.
— Тут есть и моя доля вины. Я сам к нему напросился. Он честно предостерегал меня.
Полисмен захлопнул книжку.
— Чтобы эти безобразия больше не повторялись, — сказал он. — Ну, нечего! Расходитесь! Расходитесь!
Это относилось к мальчику из мясной лавки, к горничной и двум-трем зевакам, которые уже успели собраться вокруг нас. Полисмен тяжело зашагал по тротуару, гоня перед собой это маленькое стадо. Профессор взглянул на меня, и в глазах у него мелькнула смешливая искорка.
— Входите! — сказал он. — Наша беседа еще не кончилась.
Хотя эти слова прозвучали зловеще, но я последовал за ним в дом. Лакей Остин, похожий на деревянную статую, закрыл за нами дверь.


Категории: Англия, Артур Конан Дойль, Затерянный мир, Фантастика
Затерянный мир (глава вторая) Time 05:51:01
Артур конан Дойль

Глава II
Подробнее…Попытайте счастья у профессора Челленджера
Я всегда любил нашего редактора отдела «Последние новости», рыжего ворчуна Мак-Ардла, и полагаю, что он тоже неплохо ко мне относился. Нашим настоящим властелином был, разумеется, Бомонт, но он обычно обитал в разреженной атмосфере олимпийских высот, откуда взору его открывались только такие события, как международные кризисы или крах кабинета министров. Иногда мы видели, как он величественно шествует в свое святилище, устремив взгляд в пространство и витая мысленно где-нибудь на Балканах или в Персидском заливе. Для нас Бомонт оставался недосягаемым, и мы обычно имели дело с Мак-Ардлом, который был его правой рукой.
Когда я вошел в редакцию, старик кивнул мне и сдвинул очки на лысину.
— Ну-с, мистер Мелоун, со всех сторон о вас слышу. Вы делаете успехи, — приветливо сказал он.
Я поблагодарил его.
— Ваш очерк о взрыве на шахте превосходен. То же самое могу сказать и про корреспонденцию о пожаре в Саутуорке. У вас все данные, чтобы стать хорошим журналистом. Вы пришли по какому-нибудь делу?
— Хочу попросить вас об одном одолжении.
Глаза у Мак-Ардла испуганно забегали по сторонам.
— Гм! Гм! А что такое?
— Не могли бы вы, сэр, послать меня с каким-нибудь поручением от нашей газеты? Я сделаю все, что в моих силах, и привезу вам интересный материал.
— А какое поручение вы имеете в виду, мистер Мелоун?
— Любое, сэр, лишь бы оно было сопряжено с приключениями и опасностями. Я не подведу газету, сэр. И чем труднее мне будет, тем лучше.
— Вы, кажется, не прочь распроститься с жизнью?
— Нет, я не хочу, чтобы она прошла впустую, сэр.
— Дорогой мой мистер Мелоун, вы уж слишком… слишком воспарили. Времена не те. Расходы на специальных корреспондентов перестали оправдывать себя. И, во всяком случае, такие поручения даются человеку с именем, который уже завоевал доверие публики. Белые пятна на карте давно заполнены, а вы ни с того ни с сего размечтались о романтических приключениях! Впрочем, постойте, — добавил он, и вдруг улыбнулся. — Кстати, о белых пятнах. А что, если мы развенчаем одного шарлатана, современного Мюнхгаузена, и поднимем его на смех? Отчего бы вам не разоблачить его ложь? Это будет неплохо. Ну, согласны?
— Что угодно, куда угодно — я готов на все!
Мак-Ардл погрузился в размышления.
— Есть один человек... — сказал он наконец, — Только не знаю, удастся ли вам завязать с ним знакомство или хотя бы добиться интервью. Впрочем, у вас, кажется, есть дар располагать к себе людей. Не пойму, в чем тут дело, — то ли вы такой уж симпатичный юноша, то ли это животный магнетизм, то ли ваша жизнерадостность, но я сам на себе это испытал.
— Вы очень добры ко мне, сэр.
— Так вот, почему бы вам не попытать счастья у профессора Челленджера? Он живет в Энмор-Парке.
Должен признаться, что я был несколько озадачен таким предложением.
— Челленджер? Знаменитый зоолог профессор Челленджер? Это не тот, который проломил череп Бланделлу из «Телеграфа»?
Редактор отдела «Последние новости» мрачно усмехнулся:
— Что, не нравится? Вы же были готовы на любой подвиг!
— Нет, почему же? В нашем деле бывает всякое, сэр, — ответил я.
— Совершенно верно. Впрочем, не думаю, чтобы он всегда бывал в таком свирепом настроении. Бланделл, очевидно, не вовремя к нему попал или не так с ним обошелся. Надеюсь, что вы будете удачливее. Полагаюсь также на присущий вам такт. Это как раз по вашей части, а газета охотно поместит такой материал.
— Я ровным счетом ничего не знаю об этом Челленджере. Помню только его имя в связи с судебным процессом об избиении Бланделла, — сказал я.
— Кое-какие сведения у меня найдутся, мистер Мелоун. В свое время я интересовался этим субъектом. — Он вынул из ящика лист бумаги. — Вот вкратце, что о нем известно: «Челленджер Джордж Эдуард. Родился в Ларгсе в 1863 году. Образование: школа в Ларгсе, Эдинбургский университет. В 1892 году — ассистент Британского музея. В 1893 году — помощник хранителя отдела в Музее сравнительной антропологии. В том же году покинул это место, обменявшись ядовитыми письмами с директором музея. Удостоен медали за научные исследования в области зоологии. Член иностранных обществ…» Ну, тут следует длиннейшее перечисление, строк на десять петита: Бельгийское общество, Американская академия, Ла-Плата и так далее, экс-президент Палеонтологического общества, Британская ассоциация и тому подобное. «Печатные труды: «К вопросу о строении черепа калмыков», «Очерки эволюции позвоночных» и множество статей, в том числе «Ложная теория Вейсмана», вызвавшая горячие споры на Венском зоологическом конгрессе. Любимые развлечения: пешеходные прогулки, альпинизм. Адрес: Энмор-Парк, Кенсингтон.» Вот, возьмите это с собой. Сегодня я вам больше ничем не могу помочь.
Я спрятал листок в карман и, увидев, что вместо краснощекой физиономии Мак-Ардла на меня смотрит его розовая лысина, сказал:
— Одну минутку, сэр. Мне не совсем ясно, по какому вопросу нужно взять интервью у этого джентльмена. Что он такое совершил?
Глазам моим снова предстала краснощекая физиономия.
— Что он совершил? Два года назад отправился один в экспедицию в Южную Америку. Вернулся оттуда в прошлом году. В Южной Америке побывал, несомненно, однако указать точно, где именно, отказывается. Начал было весьма туманно излагать свои приключения, но после первой же придирки как воды в рот набрал. Произошли, по-видимому, какие-то чудеса, если только он не преподносит нам грандиозную ложь, что, кстати сказать, более чем вероятно. Ссылается на испорченные фотографии, как утверждают — фальсифицированные. Довели человека до того, что он стал буквально кидаться на всех, кто обращается к нему с вопросами, и уже не одного репортера спустил с лестницы. На мой взгляд, это просто-напросто опасный маньяк, возомнивший себя великим ученым и к тому же способный на человекоубийство. Вот с кем вам придется иметь дело, мистер Мелоун. А теперь марш отсюда и постарайтесь выжать из него все, что можно. Вы человек взрослый и сумеете постоять за себя. В конце концов риск не так уж велик, принимая во внимание закон об ответственности работодателей.
Ухмыляющаяся красная физиономия снова скрылась у меня из глаз, и я увидел розовый овал, окаймленный рыжеватым пушком. Наша беседа была закончена.
Я отправился в свой клуб «Дикарь», но по дороге остановился у парапета Адельфи-Террас и в раздумье долго смотрел вниз на темную, подернутую радужными масляными разводами реку. На свежем воздухе мне всегда приходят в голову здравые, ясные мысли. Я вынул лист бумаги с перечнем всех подвигов профессора Челленджера и пробежал его при свете уличного фонаря. И тут на меня нашло вдохновение, иначе это никак не назовешь. Судя по всему, что я уже узнал об этом сварливом профессоре, было ясно: репортеру к нему не пробраться. Но скандалы, дважды упоминавшиеся в его краткой биографии, говорили о том, что он фанатик науки. Так вот, нельзя ли сыграть на этой его слабости? Попробуем!
Я вошел в клуб. Было начало двенадцатого, и в гостиной уже толпился народ, хотя до полного сбора было еще далеко. В кресле у камина сидел какой-то высокий, худой человек. Он повернулся ко мне лицом в ту минуту, когда я пододвинул свое кресло ближе к огню. О такой встрече я мог только мечтать! Это был сотрудник журнала «Природа» — тощий, как мумия, Тарп Генри, добрейшее существо в мире. Я немедленно приступил к делу.
— Что вы знаете о профессоре Челленджере?
— О Челленджере? — Тарп недовольно нахмурился. — Челленджер — это тот самый человек, который рассказывал всякие небылицы о своей поездке в Южную Америку.
— Какие небылицы?
— Да он будто бы открыл там каких-то диковинных животных. В общем, невероятная чушь. В дальнейшем его, кажется, заставили отречься от своих слов. Во всяком случае, он замолчал. Последняя его попытка — интервью, данное Рейтеру. Но оно вызвало такую бурю, что он сразу понял: дело плохо. Вся эта история носит скандальный характер. Кое-кто принял его рассказы всерьез, но вскоре он и этих немногочисленных защитников оттолкнул от себя.
— Чем же?
— Своей невероятной грубостью и возмутительным поведением. Бедняга Уэдли из Зоологического института тоже нарвался на неприятность. Послал ему письмо такого содержания: «Президент Зоологического института выражает свое уважение профессору Челленджеру и сочтет за любезность с его стороны, если он окажет институту честь присутствовать на его очередном заседании». Ответ был совершенно нецензурный.
— Да не может быть!
— В сильно смягченном виде он звучит так: «Профессор Челленджер выражает свое уважение президенту Зоологического института и сочтет за любезность с его стороны, если он провалится ко всем чертям».
— Господи боже!
— Да, то же самое, должно быть, сказал и старик Уэдли. Я помню его вопль на заседании: «За пятьдесят лет общения с деятелями науки…» Старик совершенно потерял почву под ногами.
— Ну, а что еще вы мне расскажете об этом Челленджере?
— Да ведь я, как вам известно, бактериолог. Живу в мире, который виден в микроскоп, дающий увеличение в девятьсот раз, а то, что открывается невооруженному глазу, меня мало интересует. Я стою на страже у самых пределов Познаваемого, и, когда мне приходится покидать свой кабинет и сталкиваться с людьми, — существами неуклюжими и грубыми, это всегда выводит меня из равновесия. Я человек сторонний, мне не до сплетен, но тем не менее кое-что из пересудов о Челленджере дошло и до меня, ибо он не из тех людей, от которых можно просто-напросто отмахнуться. Челленджер — умница. Это аккумулятор человеческой силы и жизнеспособности, но в то же время он оголтелый фанатик и к тому же не стесняется в средствах для достижения своих целей. Этот человек дошел до того, что ссылается на какие-то фотографии, явно фальсифицированные, утверждая, будто они привезены из Южной Америки.
— Вы назвали его фанатиком. В чем же его фанатизм проявляется?
— Да в чем угодно! Последняя его выходка — нападки на теорию эволюции Вейсмана. Говорят, что в Вене он устроил грандиозный скандал по этому поводу.
— Вы не можете рассказать подробнее, в чем тут дело?
— Нет, сейчас не могу, но у нас в редакции есть переводы протоколов Венского конгресса. Если хотите ознакомиться, пойдемте, я покажу их вам.
— Это было бы очень кстати. Мне поручено взять интервью у этого субъекта, так вот надо подобрать к нему какой-то ключ. Большое вам спасибо за помощь. Если еще не поздно, то пойдемте.
Полчаса спустя я сидел в редакции журнала, а передо мной лежал объемистый том, открытый на статье «Вейсман против Дарвина» с подзаголовком „Бурные протесты в Вене. Оживленные прения“. Мой научный багаж не отличался фундаментальностью, поэтому я не мог вникнуть в самую суть спора, тем не менее мне сразу стало ясно, что английский профессор вел его в крайне резкой форме, чем сильно разгневал своих континентальных коллег. Я обратил внимание на первые же три пометки в скобках: «Протестующие возгласы с мест», «Шум в зале», «Общее возмущение». Остальная часть отчета была для меня настоящей китайской грамотой. Я до такой степени мало разбирался в вопросах зоологии, что ничего не понял.
— Вы хоть бы перевели мне это на человеческий язык! — жалобно взмолился я, обращаясь к своему коллеге.
— Да это и есть перевод!
— Тогда я лучше обращусь к оригиналу.
— Действительно, непосвященному трудно понять, в чем тут дело.
— Мне бы только извлечь из всей этой абракадабры* одну-единственную осмысленную фразу, которая заключала бы в себе какое-то определенное содержание! Ага, вот эта, кажется, подойдет. Я даже почти понимаю ее. Сейчас перепишем. Пусть она послужит связующим звеном между мной и вашим страшным профессором.
— Больше от меня ничего не требуется?
— Нет-нет, подождите! Я хочу обратиться к нему с письмом. Если вы разрешите написать его здесь и воспользоваться вашим адресом, это придаст более внушительный тон моему посланию.
— Тогда Челленджер немедленно нагрянет сюда со скандалом и переломает нам всю мебель.
— Нет, что вы! Письмо я вам покажу. Уверяю вас, там не будет ничего оскорбительного.
— Ну что ж, садитесь за мой стол. Бумагу найдете вот здесь. И, прежде чем отсылать письмо, дайте его мне на цензуру.
Мне пришлось порядочно потрудиться, но в конце концов результаты получились неплохие. Гордый своим произведением, я прочел его вслух скептически настроенному бактериологу:
— «Глубокоуважаемый профессор Челленджер! Будучи скромным естествоиспытателем, я с глубочайшим интересом следил за теми предположениями, которые Вы высказывали по поводу противоречий между теориями Дарвина и Вейсмана. Недавно мне представилась возможность освежить в памяти Ваше…»
— Бессовестный лгун! — пробормотал Тарп Генри.
— «…Ваше блестящее выступление на Венском конгрессе. Этот предельно четкий по изложенным в нем мыслям доклад следует считать последним словом науки в области естествознания. Однако там сказано вот что: „Я категорически возражаю против неприемлемого и сверхдогматического утверждения, будто каждый обособленный индивид есть микрокосм, обладающий исторически сложившимся строением организма, вырабатывавшимся постепенно, в течение многих поколений». Не считаете ли Вы нужным в связи с последними изысканиями в этой области внести некоторые поправки в свою точку зрения? Нет ли в ней некоторой натяжки? Не откажите в любезности принять меня, так как мне крайне важно разрешить этот вопрос, а некоторые возникшие у меня мысли можно развить только в личной беседе. С Вашего позволения, я буду иметь честь посетить Вас послезавтра (в среду) в одиннадцать часов утра. Остаюсь, сэр, Вашим покорным слугой, уважающий Вас
Эдуард Д. Мелоун.»
— Ну, как? — торжествующе спросил я.
— Что ж, если ваша совесть не протестует…
— Она меня никогда не подводила.
— Но что вы собираетесь делать дальше?
— Пойду к нему. Мне бы только пробраться в его кабинет, а там я соображу, как надо действовать. Может быть, даже придется чистосердечно во всем покаяться. Если в нем есть спортивная жилка, я ему только угожу этим.
— Угодите? Берегитесь, как бы он в вас сам не угодил чем-нибудь тяжелым. Советую вам облачиться в кольчугу или в американский футбольный костюм. Ну, всего хорошего. Ответ будет ждать вас здесь в среду утром, если только он соблаговолит ответить. Это свирепый, опасный субъект, предмет всеобщей неприязни и посмешище для студентов, поскольку они не боятся дразнить его. Для вас, пожалуй, было бы лучше, если б вы никогда и не слыхали о нем.


Категории: Англия, Артур Конан Дойль, Фантастика, Затерянный мир
Затерянный мир (глава первая) Time 05:49:28
Конан Дойль не только о Шерлоке Холмсе писал.

Глава I
Человек — сам творец своей славы


Подробнее…Мистер Хангертон, отец моей Глэдис, отличался невероятной бестактностью и был похож на распушившего перья старого какаду, правда, весьма добродушного, но занятого исключительно собственной особой. Если что-нибудь могло оттолкнуть меня от Глэдис, так только крайнее нежелание обзавестись подобным тестем. Я убежден, что мои визиты в «Каштаны» три раза на неделе мистер Хангертон приписывал исключительно ценности своего общества и в особенности своих рассуждений о биметаллизме* — вопросе, в котором он мнил себя крупным знатоком.
В тот вечер я больше часу выслушивал его монотонную болтовню о снижении стоимости серебра, обесценивании денег, падении рупии* и о необходимости установления правильной денежной системы.
— Представьте себе, что вдруг потребуется немедленная и одновременная уплата всех долгов в мире! — воскликнул он слабеньким, но преисполненным ужаса голосом. — Что тогда будет при существующей системе?
Я, как и следовало ожидать, сказал, что в таком случае мне грозит разорение, но мистер Хангертон остался недоволен этим ответом; он вскочил с кресла, отчитал меня за мое всегдашнее легкомыслие, лишающее его возможности обсуждать со мной серьезные вопросы, и выбежал из комнаты переодеваться к масонскому* собранию.
Наконец-то я остался наедине с Глэдис! Минута, от которой зависела моя дальнейшая судьба, наступила. Весь этот вечер я чувствовал себя так, как чувствует себя солдат, ожидая сигнала к отчаянной атаке, когда надежда на победу сменяется в его душе страхом перед поражением.
Глэдис сидела у окна, и ее горделивый тонкий профиль четко рисовался на фоне малиновой шторы. Как она была прекрасна! И в то же время как далека от меня! Мы с ней были друзьями, большими друзьями, но мне никак не удавалось увести ее за пределы тех чисто товарищестких отношений, какие я мог поддерживать, скажем, с любым из моих коллег-репортеров «Дейли-газетт», — чисто товарищеских, добрых и не знающих разницы между полами. Мне претит, когда женщина держится со мной слишком свободно, слишком смело. Это не делает чести мужчине. Если возникает чувство, ему должна сопутствовать скромность, настороженность — наследие тех суровых времен, когда любовь и жестокость часто шли рука об руку. Не дерзкий взгляд, а уклончивый, не бойкие ответы, а срывающийся голос, опущенная долу головка — вот истинные приметы страсти. Несмотря на свою молодость, я знал это, а может быть, такое знание досталось мне от моих далеких предков и стало тем, что мы называем инстинктом.
Глэдис была одарена всеми качествами, которые так влекут нас к женщине. Некоторые считали ее холодной и черствой, но мне такие мысли казались предательством. Нежная кожа, смуглая, почти как у восточных женщин, волосы цвета воронова крыла, глаза с поволокой, полные, но прекрасно очерченные губы — все это говорило о страстной натуре. Однако я с грустью признавался себе, что до сих пор мне не удалось завоевать ее любовь. Но будь что будет — довольно неизвестности! Сегодня вечером я добьюсь от нее ответа. Может быть, она откажет мне, но лучше быть отвергнутым поклонником, чем довольствоваться навязанной тебе ролью добродетельного братца!
Придя к такому выводу, я уже хотел было прервать затянувшееся неловкое молчание, как вдруг почувствовал на себе критический взгляд темных глаз и увидел, что Глэдис улыбается, укоризненно качая своей гордой головкой.
— Чувствую, Нэд, что вы собираетесь сделать мне предложение. Не надо. Пусть все будет по-старому, так гораздо лучше.
Я придвинулся к ней поближе.
— Почему вы догадались? — Удивление мое было неподдельно.
— Как будто мы, женщины, не чувствуем этого заранее! Неужели вы думаете, что нас можно застигнуть врасплох? Ах, Нэд! Мне было так хорошо и приятно с вами! Зачем же портить нашу дружбу? Вы совсем не цените, что вот мы — молодой мужчина и молодая женщина — можем так непринужденно говорить друг с другом.
— Право, не знаю, Глэдис. Видите ли, в чем дело… столь же непринужденно я мог бы беседовать… ну, скажем, с начальником железнодорожной станции. — Сам не понимаю, откуда он взялся, этот начальник, но факт остается фактом: это должностное лицо вдруг выросло перед нами и рассмешило нас обоих. — Нет, Глэдис, я жду гораздо большего. Я хочу обнять вас, хочу, чтобы ваша головка прижалась к моей груди. Глэдис, я хочу…
Увидев, что я собираюсь осуществить свои слова на деле, Глэдис быстро поднялась с кресла.
— Нэд, вы все испортили! — сказала она. — Как бывает хорошо и просто до тех пор, пока не приходит это! Неужели вы не можете взять себя в руки? — Но ведь не я первый это придумал! — взмолился я. — Такова человеческая природа. Такова любовь.
— Да, если любовь взаимна, тогда, вероятно, все бывает по-другому. Но я никогда не испытывала этого чувства.
— Вы с вашей красотой, с вашим сердцем! Глэдис, вы же созданы для любви! Вы должны полюбить.
— Тогда надо ждать, когда любовь придет сама.
— Но почему вы не любите меня, Глэдис? Что вам мешает — моя наружность или что-нибудь другое?
И тут Глэдис немного смягчилась. Она протянула руку — сколько грации и снисхождения было в этом жесте! — и отвела назад мою голову. Потом с грустной улыбкой посмотрела мне в лицо.
— Нет, дело не в этом, — сказала она. — Вы мальчик не тщеславный, и я смело могу признаться, что дело не в этом. Все гораздо серьезнее, чем вы думаете.
— Мой характер?
Она сурово наклонила голову.
— Я исправлюсь, скажите только, что вам нужно. Садитесь, и давайте все обсудим. Ну, не буду, не буду, только сядьте!
Глэдис взглянула на меня, словно сомневаясь в искренности моих слов, но мне ее сомнение было дороже полного доверия. Как примитивно и глупо выглядит все это на бумаге! Впрочем, может, мне только так кажется? Как бы там ни было, но Глэдис села в кресло.
— Теперь скажите, чем вы недовольны?
— Я люблю другого.
Настал мой черед вскочить с места.
— Не пугайтесь, я говорю о своем идеале, — пояснила Глэдис, со смехом глядя на мое изменившееся лицо. — В жизни мне такой человек еще не попадался.
— Расскажите же, какой он! Как он выглядит?
— Он, может быть, очень похож на вас.
— Какая вы добрая! Тогда чего же мне не хватает? Достаточно одного вашего слова! Что он — трезвенник, вегетарианец, аэронавт, теософ, сверхчеловек? Я согласен на все, Глэдис, только скажите мне, что вам нужно!
Такая податливость рассмешила ее.
— Прежде всего вряд ли мой идеал стал бы так говорить. Он натура гораздо более твердая, суровая и не захочет с такой готовностью приспосабливаться к глупым женским капризам. Но что самое важное — он человек действия, человек, который безбоязненно взглянет смерти в глаза, человек великих дел, богатый опытом, и необычным опытом. Я полюблю не его самого, но его славу, потому что отсвет ее падет и на меня. Вспомните Ричарда Бертона*. Когда я прочла биографию этого человека, написанную его женой, мне стало понятно, за что она любила его. А леди Стенли*? Вы помните замечательную последнюю главу из ее книги о муже? Вот перед какими мужчинами должна преклоняться женщина! Вот любовь, которая не умаляет, а возвеличивает, потому что весь мир будет чтить такую женщину как вдохновительницу великих деяний!
Глэдис была так прекрасна в эту минуту, что я чуть было не нарушил возвышенного тона нашей беседы, однако вовремя сдержал себя и продолжал спор.
— Не всем же быть Бертонами и Стенли, — сказал я. — Да и возможности такой не представляется. Мне, во всяком случае, не представилось, а я бы ею воспользовался!
— Нет, такие случаи представляются на каждом шагу. В том-то и сущность моего идеала, что он сам идет навстречу подвигу. Его не остановят никакие препятствия. Я еще не нашла такого героя, но вижу его как живого. Да, человек — сам творец своей славы. Мужчины должны совершать подвиги, а женщины — награждать героев любовью. Вспомните того молодого француза, который несколько дней назад поднялся на воздушном шаре. В то утро бушевал ураган, но подъем был объявлен заранее, и он ни за что не захотел его откладывать. За сутки воздушный шар отнесло на полторы тысячи миль, куда-то в самый центр России, где этот смельчак и опустился. Вот о таком человеке я и говорю. Подумайте о женщине, которая его любит. Какую, наверно, она возбуждает зависть у других! Пусть же мне тоже завидуют, что у меня муж — герой!
— Ради вас я пойду на все!
— Только ради меня? Нет, это не годится! Вы должны пойти на подвиг потому, что иначе не можете, потому, что такова ваша природа, потому, что мужское начало в вас требует своего выражения. Вот, например, вы писали о взрыве на угольной шахте в Вигане. А почему вам было не спуститься туда самому и не помочь людям, которые задыхались от удушливого газа?
— Я спускался.
— Вы ничего об этом не рассказывали.
— А что тут особенного?
— Я этого не знала. — Она с интересом посмотрела на меня. — Смелый поступок!
— Мне ничего другого не оставалось. Если хочешь написать хороший очерк, надо самому побывать на месте происшествия.
— Какой прозаический мотив! Это сводит на нет всю романтику. Но все равно, я очень рада, что вы спускались в шахту.
Я не мог не поцеловать протянутой мне руки — столько грации и достоинства было в этом движении.
— Вы, наверное, считаете меня сумасбродкой, не расставшейся с девическими мечтами. Но они так реальны для меня! Я не могу не следовать им — это вошло в мою плоть и кровь. Если я когда-нибудь выйду замуж, то только за знаменитого человека.
— Как же может быть иначе! — воскликнул я. — Кому же и вдохновлять мужчин, как не таким женщинам! Пусть мне только представится подходящий случай, и тогда посмотрим, сумею ли я воспользоваться им. Вы говорите, что человек должен сам творить свою славу, а не ждать, когда она придет ему в руки. Да вот хотя бы Клайв* — скромный клерк, а покорил Индию! Нет, клянусь вам, мир еще узнает, на что я способен!
Глэдис рассмеялась над вспышкой моего ирландского темперамента.
— Что ж, действуйте. У вас есть для этого все — молодость, здоровье, силы, образование, энергия. Мне стало очень грустно, когда вы начали этот разговор. А теперь я рада, что он пробудил в вас такие мысли.
— А если я…
Ее рука, словно мягкий бархат, коснулась моих губ.
— Ни слова больше, сэр! Вы и так уже на полчаса опоздали в редакцию. У меня просто не хватало духу напомнить вам об этом. Но со временем, если вы завоюете себе место в мире, мы, может быть, возобновим наш сегодняшний разговор.
И вот почему я, такой счастливый, догонял в тот туманный ноябрьский вечер кемберуэллский трамвай, твердо решив не упускать ни одного дня в поисках великого деяния, которое будет достойно моей прекрасной дамы. Но кто мог предвидеть, какие невероятные формы примет это деяние и какими странными путями я приду к нему!
Читатель, пожалуй, скажет, что эта вводная глава не имеет никакой связи с моим повествованием, но без нее не было бы и самого повествования, ибо кто, как не человек, воодушевленный мыслью, что он сам творец своей славы, и готовый на любой подвиг, способен так решительно порвать с привычным образом жизни и пуститься наугад в окутанную таинственным сумраком страну, где его ждут великие приключения и великая награда за них!
Представьте же себе, как я, пятая спица в колеснице «Дейли-газетт» провел этот вечер в редакции, когда в голове моей созрело непоколебимое решение: если удастся, сегодня же найти возможность совершить подвиг, который будет достоин моей Глэдис. Что руководило этой девушкой, заставившей меня рисковать жизнью ради ее прославления, — бессердечие, эгоизм? Такие мысли могут смущать в зрелом возрасте, но никак не в двадцать три года, когда человек познает пыл первой любви.


Категории: Англия, Артур Конан Дойль, Фантастика, Затерянный мир
Time 05:35:09
Запись только для зарегистрированных пользователей.
Time 05:32:58
Запись только для зарегистрированных пользователей.
Time 05:31:41
Запись только для зарегистрированных пользователей.
Time 05:28:10
Запись только для зарегистрированных пользователей.
Time 05:26:46
Запись только для зарегистрированных пользователей.
Time 05:23:42
Запись только для зарегистрированных пользователей.
 


БиблиотекаПерейти на страницу: 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | следующуюСледующая »

читай на форуме:
чего именно сегодня у меня в эту ми...
пройди тесты:
Кто ты? А? Ты знаешь? Ну ничего, мы...
....................
читай в дневниках:
{Кабинет L&M}
{For M.S. Karamella }
{For Linda.pervert.Idiot}

  Copyright © 2001—2018 LTalk
Авторами текстов, изображений и видео, размещённых на этой странице, являются пользователи сайта.
Задать вопрос.
Написать об ошибке.
Оставить предложения и комментарии.
Помощь в пополнении позитивок.
Сообщить о неприличных изображениях.
Информация для родителей.
Пишите нам на e-mail.
Разместить Рекламу.
If you would like to report an abuse of our service, such as a spam message, please contact us.
Если Вы хотите пожаловаться на содержимое этой страницы, пожалуйста, напишите нам.

↑вверх